Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

И всё это — не в лазарете.

Не у неё под рукой.

Не у больных.

Здесь.

Спрятанное.

Прибережённое.

Откуда-то из глубины памяти чужого тела поднялась волна той старой, безнадёжной ярости, которая, наверное, жила в Аделаиде, когда ей не давали даже простых средств для выживания. Но Алине было хуже. Она слишком хорошо знала цену каждому рулону бинта, каждой бутылке чистого спирта, каждой банке обеззараживающей дряни, когда рядом идут гной, жар и люди, которых можно вытащить, если успеть.

— Ублюдки, — тихо сказала она.

Именно так. Без красивости.

Рейнар вошёл первым. Оглядел полки так, будто каждая баночка была личным оскорблением.

— Это всё должно было быть в лекарской? — спросил Тарр.

— И в лазарете, — ответила Алина. — И на перевязках. И на столе у тех, кто рвал солдат с того света, пока кто-то тут копил спирт для тайных люлек и новой хозяйки.

Она пошла вдоль полок быстро, почти жадно.

Проверяла печати. Даты. Запахи. Качество ткани.

Бинты хорошие. Не праздничный лён — именно перевязочный. Плотно свернуты, чистые. Спирт почти идеальный. Ледяница — три мешка. Каменная рябь. Горькая мята. Корень от горячки. Даже порошок для остановки крови.

— Здесь не просто прятали лишнее, — сказала она. — Это система. Они знали, что нужно лечению. И вынимали именно это.

Тарр мрачно выдохнул:

— Чтобы в крепости всё время чего-то не хватало.

— Чтобы люди умирали чаще, — поправила Алина. — Или выздоравливали медленнее. Или зависели от милости тех, у кого есть доступ. — Она обернулась к Рейнару. — Это не воровство ради наживы. Это управление через дефицит.

Вот теперь он посмотрел на неё так, что даже в холодной кладовой стало тесно.

Потому что понял.

Не только о траве и бинтах.

О власти.

О том, как долго его домом управляли не открытым приказом, а нехваткой — в еде, в лечении, в уходе, в правде.

Алина остановилась у дальнего угла.

Там стоял низкий шкафчик, запертый отдельно. Меньше, аккуратнее, с новой латунной скважиной.

— Здесь, — тихо сказала она.

Тарр уже подал очередной ключ. Не подошёл.

Второй — тоже.

Третий щёлкнул.

Дверца открылась.

Внутри лежали не бинты.

Письма.

Небольшая тетрадь.

И кожаный мешочек с монетами.

— Конечно, — пробормотала Алина. — Если уж устраивать тайный склад, то с бухгалтерией.

Рейнар взял тетрадь.

Перелистнул.

Лицо у него не изменилось.

Значит, там очень плохо.

— Что? — спросила она.

Он протянул тетрадь.

Страницы были исписаны аккуратной рукой. Не Хельмы. Не Дорны. Другой. Более округлой. Женской. И каждая запись была страшна именно своей будничностью.

“Из лекарской взять четыре рулона льна — списать как испорченные мышами.”

“Спирт перевести через буфетную утрату.”

“Три мешка ледяницы — не отдавать в лазарет без особого приказа.”

“Чистый бинт оставить на восточное, раненым выдать грубый.”

“Мыло лекарское — половину в склад, половину в хозяйство через бельевую.”

А ниже — имена. Даты. И отметки об оплате.

Деньги получали за то, что не давали раненым бинты.

За то, что прятали мыло.

За то, что оставляли чистый спирт на стороне.

Алина почувствовала, как её начинает почти трясти.

Не от страха.

От того особого, чёрного врачебного бешенства, которое приходит, когда понимаешь: чья-то смерть была не случайностью и не войной. Просто кому-то было выгоднее держать лекарство за замком.

— Поэтому у Лорна всё так гнило, — тихо сказала она. — Поэтому в лазарете серые тряпки. Поэтому мне всё время не хватало элементарного. Они не просто вредили мне. Они вредили всем.

— Да, — сказал Рейнар.

Но на этот раз его “да” было совсем другим.

Не спокойным.

Хриплым от сдерживаемой ярости.

Тарр уже забрал мешочек с монетами.

Развязал.

Внутри помимо серебра лежали три кольца с печатями. Маленькие. Не для ношения — для бумаги.

На одном — знак северной канцелярии.

На втором — личная метка буфетной распорядительницы.

На третьем — едва заметный узор в виде волны и шипа, которого Алина не знала.

Рейнар знал.

Это было видно мгновенно.

— Чья? — спросила она.

Он не ответил сразу.

Сжал маленькую печать в пальцах так, что костяшки побелели.

— Столичный дом Лерран, — произнёс он наконец. — Люди, которые сидят близко к тем, кто сейчас роет под меня через Совет.

Вот.

И дом окончательно сложился.

Не только Хельма. Не только Селина. Не только северная родня.

Деньги, лекарства, повитуха, люлька, хозяйство, столица.

Всё в одной цепи.

Плохо.

Очень.

И всё же Алине стало легче именно от этой ясности.

Лучше враг с бухгалтерией, чем туман с призраками.

Она закрыла тетрадь.

— Значит, через этот склад они не просто готовили новую хозяйку. Они ещё и держали крепость в контролируемой слабости, чтобы при нужном ударе всё посыпалось сразу.

Рейнар посмотрел на неё.

— И мой брак. И лазарет. И хозяйство. И слухи о наследнике.

— Всё покупали из одного кошелька, — тихо сказала Алина.

Тарр выдохнул сквозь зубы:

— Я убью их.

— Нет, — резко ответила Алина. — Пока нет.

Оба мужчины обернулись к ней.

Она чувствовала, как усталость, недосып и злость делают её голос жёстче обычного.

— Вы убьёте их слишком рано — и мы останемся с мёртвыми дураками вместо живой схемы. Мне нужны руки, имена и путь. Кто выносил. Кто носил. Кто подписывал. Кто получал. Кто знал, что бинт в ящике — это чья-то неотмытой кровь на ране в лазарете.

Рейнар смотрел очень внимательно.

Почти так же, как тогда, когда впервые увидел её среди рвоты, судорог и ночной работы.

Опять.

Это уже становилось опасной привычкой.

— Хорошо, — сказал он.

И именно это было самым страшным.

Потому что теперь он не просто позволял ей командовать в лазарете или на кухне.

Он уже принимал её логику в самой сердцевине войны.

— Тарр, — продолжила Алина. — Склад опечатать. Но сначала — всё переписать поштучно. Ничего не выносить без двух свидетелей. Отдельно — чистый спирт, бинты и кровоостанавливающее. Это немедленно в лазарет. Я не позволю, чтобы люди дохли, пока мы красиво любуемся доказательствами.

— Сделаю.

— И ещё… — Она оглядела комнату ещё раз. — Проверьте стены.

Тарр нахмурился:

— Зачем?

Алина кивнула на пол.

Там, под дальним стеллажом, пыль лежала не сплошь. Полоса вдоль доски была чище, будто стеллаж иногда двигали.

— Потому что если они прятали здесь бинты, яды и письма, то самые мерзкие вещи держали не на первой полке.

Тарр коротко выругался и тут же позвал солдат.

Стеллаж отодвинули не сразу. За ним нашлась узкая ниша.

А в нише — маленький ящик.

Без письма. Без печатей.

Только обёрнутый в холст свёрток.

Алина развернула.