Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Драконья кровь.

Или её детская, сорвавшаяся форма.

Чужой мир, сказала себе Алина. Но тело всё равно рассказывает правду одинаково.

— Как её зовут? — спросила она.

— Эльса.

— Сколько лет?

— Шесть.

— Когда началось?

— Ещё до рассвета. Сначала пожаловалась, что ей жарко. Потом затошнило. Потом стала заговариваться и сказала, что “огонь внутри кусается”. Через час начались судороги.

Алина коснулась лба девочки.

Горячо. Слишком.

Потом шеи.

Пульс частый, бешеный.

Губы сухие, но не синие.

Грудь движется. Воздух проходит, но поверхностно.

— Рвота была?

— Один раз.

— Сыпь? Боль в животе? Потеря сознания?

— Нет. Только жар, дрожь и… — женщина на миг запнулась, — золотые прожилки под кожей. Иногда это бывало у её отца перед оборотом, но ей ещё рано.

Вот.

Именно это.

Алина подняла голову на Рейнара:

— Мне нужен стол. Чистый. Горячая вода. Ткань. Спирт из того, что вы только что нашли. И ледяница — но не жечь, а растереть с холодной водой. Ещё соль, мёд и кто-то, кто знает, что такое драконья лихорадка у детей, если здесь вообще есть кто-то не бесполезный.

Мальчишка у стены всхлипнул:

— Я не…

— Заткнись, — одновременно сказали Рейнар и Тарр.

Очень слаженно.

Плохо.

Хорошо.

Рейнар уже отдавал приказы. Тарр — тоже. Нянька с ребёнком была направлена в ближайшую малую перевязочную, ту самую, где раньше складывали ненужное, а теперь благодаря Алине там было хоть что-то похожее на порядок.

Марта, которой в эту минуту вообще не полагалось быть рядом, возникла из бокового коридора как призрак хозяйственной кары — с мешочком трав, узкими глазами и умением оказываться в центре важного без приглашения.

— Драконья лихорадка? — переспросила она, едва увидев девочку. — Если кровь в ней рано вспыхнула, надо не жар сбивать до мёртвого, а вытащить тело из внутреннего перегрева. Иначе сердце сорвётся раньше, чем огонь уймётся.

Алина резко посмотрела на неё.

— Говорите быстрее.

— Ледяница в воду на виски и под шею, не в дым. Горькая мята — по капле, если спазм идёт к горлу. Камень прохладный к запястьям. И поить не просто водой, а солёной, с мёдом — иначе пересохнет внутри.

Вот и всё.

Хвала всем местным ведьмам, умеющим не только пугать соседей.

— Отлично, — сказала Алина. — Остаётесь.

Леди Эстор резко обернулась:

— Вы доверяете этой… женщине?

— Сейчас я доверяю любой женщине, которая не тратит время на титулы, пока у ребёнка сердце выскакивает из груди.

Леди Эстор закрыла рот.

Правильно.

Малая перевязочная наполнилась движением за считаные минуты. Мирa принесла воду и чистую ткань. Грета — подушки и два прохладных камня из нижнего склада. Тарр притащил спирт лично, будто не хотел, чтобы по пути его снова испарили через чужую жадность. Марта уже растирала ледяницу в ступке с холодной водой. Леди Эстор не отошла от дочери ни на шаг. Только плащ сбросила на стул, и под ним оказалось тёмно-синее дорожное платье, измятое дорогой и страхом.

Рейнар занял место у двери.

Не мешая.

Просто став центром той тишины, в которой никому не приходит в голову спорить.

— Эльса, — сказала Алина мягче, чем говорила уже очень давно. — Слушай меня. Не уходи внутрь. Смотри на меня.

Девочка дёрнула глазами.

Плохо фокусируясь, но всё же откликнулась.

Это уже было хорошо.

Алина положила прохладную ткань ей на шею, ледяницу — на виски, камни — к запястьям. Не ледяное, нет. Резкий холод тут мог ударить хуже жара. Только осторожный отвод.

— Рот открой, — тихо сказала она.

Эльса послушалась слабо. На языке — сухость. Запаха сильного яда нет. Горло не отекает. Значит, пока это действительно внутренняя огненная реакция, а не отравление.

— Ей раньше что давали? — спросила она у матери.

— В дороге? Ничего. Только настой от укачивания вечером.

— Кто делал?

— Моя нянька. Старый рецепт дома.

Хорошо. Похоже, не подмешивание.

Значит, сейчас главное — пережить кризис.

— Мира, по капле воды с мёдом и солью. Не лить. Только если глотает.

— Да, миледи.

Эльса дёрнулась вдруг всем телом. Судорога пошла от плеча к кисти.

Леди Эстор подалась вперёд:

— Боги…

— Назад, — резко сказала Алина, даже не глядя на неё. — Если закричите, я выставлю вас за дверь и верну, только когда она очнётся.

Женщина побелела.

Но замолчала.

Ещё одна хорошая мать: умеет не мешать, когда нужно.

Судорога прошла не сразу. Девочка застонала сквозь зубы, выгнулась и забормотала что-то совсем детское, бессвязное, про огонь в костях и “не хочу в пламя”. У Алины на миг сжалось внутри — не профессионально, по-человечески. Потому что шесть лет — это шесть лет в любом мире, хоть с драконами, хоть без.

— Марта, мята?

— Уже.

Капля настоя на губы. Ещё ткань. Ещё вода. Ещё время.

В такие минуты мир всегда сужается до очень простых вещей: дыхание, пульс, кожа, ответ на голос, очередная секунда, в которой ребёнок ещё здесь.

Она не видела ничего, кроме Эльсы.

Почти ничего.

Но всё равно замечала краем сознания, как Рейнар смотрит. Как леди Эстор с каждым движением Алины перестаёт видеть в ней странную генеральскую жену и начинает видеть последнее, за что вообще можно ухватиться. Как Мира и Грета уже работают почти без слов — точно, быстро, вовремя. Как Марта подстраивается под ритм не хуже старой фельдшерки в приёмном покое.

Это и было её настоящим местом.

Не на балу.

Не в чужой спальне.

Здесь.

Где жизнь ещё можно держать руками.

Эльса вдруг захрипела сильнее.

Алина наклонилась ниже.

Грудь работает. Но слишком резко. Внутренний жар ударил кверху. Сейчас либо отпустит, либо провалится в тяжёлую потерю сознания.

— Рейнар, — резко сказала она, не отрываясь от ребёнка.

— Да.

Он отозвался мгновенно.

Всегда отзывается мгновенно, когда она говорит в этом тоне.

Плохо.

Очень плохо, как это уже стало привычно.

— Откройте окно на палец, не больше. И уберите этих двух стражей от двери. Они перекрывают воздух, как шкафы.

Мгновение.

Потом окно приоткрыто. Стражи отступили. Комната вздохнула.

Леди Эстор, кажется, впервые по-настоящему посмотрела на Рейнара не как на генерала, а как на человека, который подчиняется жене без публичного унижения для себя. И это было полезно.

Очень.

Эльса всхлипнула. Потом ещё раз.

И вдруг заплакала.

Слабо. Жарко. Сердито.

Самый прекрасный звук в комнате.

— Всё, — выдохнула Алина, не понимая, что сама почти не дышала. — Всё. Хорошая девочка. Давай обратно.

Пульс стал чуть ровнее. Зрачки — осмысленнее. Дрожь ещё шла, но уже не как обрыв перед бездной.

Леди Эстор закрыла лицо ладонью и впервые за всё время позволила себе заплакать по-настоящему — тихо,