В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Потому что Айви... моя Птичка... как кто-то мог с ней так поступить?

Поднявшись на непослушных ногах, я вытираю рот тыльной стороной ладони. Мое сердце разбито вдребезги у ее ног, и я знаю, что больше никогда не смогу собрать его воедино.

— Кто? — спрашиваю я. Мой голос предает меня, выдавая всю ту бездонную боль, что сейчас разрывает меня на части.

Айви качает головой:

— Нет.

— Кто, Айви? Кто это сделал?

Она лишь продолжает упрямо мотать головой.

— Я был там? — этот вопрос звучит надломленно, и по тому, как ее слезы начинают литься еще быстрее, я понимаю ответ. Но мне нужно услышать это вслух. Перед глазами все плывет, когда я сдавленно выдыхаю: — Я спал спокойным сном в конце коридора, пока ты проходила через этот ад?

Она до боли сжимает губы, а я продолжаю умолять:

— Скажи мне, пожалуйста. Был ли я в соседней комнате? Пока тебя...

Ее голос ломается, и она выдыхает одно-единственное слово, которое окончательно меня уничтожает:

— Да.

Я начинаю рыдать в голос. Мое сердце — моя душа — разрывается прямо на ее глазах.

]я должен был утешать Айви, но мои колени подкашиваются, а она бросается ко мне, обвивая руками мои плечи. В ту самую секунду, когда она ко мне прикасается, все, что оставалось от моего самоконтроля, рассыпается в прах.

Я крепко прижимаю ее к себе, не в силах остановить рыдания, даже если бы попытался.

Я должен был бы ее успокаивать, должен был бы благодарить за то, что она доверила мне тайну, которую хранила так глубоко в своем сердце, и я обязательно это сделаю. Я обязательно найду слова, чтобы выразить ей все это, но сейчас, когда обрушившаяся правда потрясла меня до самого основания, единственное, на что меня хватает — это плакать.

Потому что это только что перечеркнуло все, во что я верил.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я повторяю снова и снова, как заезженная пластинка:

— Прости меня. Прости. Прости меня.

— Тшш... — она пытается меня успокоить, но в этом мне нет утешения. Ничто и никогда не сможет унять эту боль.

Я никогда себе этого не прощу.

Гнев еще придет. Я уже чувствую, как он вскипает под кожей, требуя кровавой мести. Но пока я захлебываюсь в тоске и чувстве вины. Захлебываюсь, потому что мое единственное убежище, моя тихая гавань детства, была ее персональным адом.

А я даже не подозревал.

Я был всего в паре метров... и ничего не знал.

Я мирно спал за соседней дверью, пока она горела в аду.

Глава 40

Айви, 5 лет

На часах мигают цифры 2:13, дверь спальни медленно приотворяется, и на пороге возникает монстр. Глаза черные, как уголь.

Хоть бы монстр вычеркнул меня из памяти. Но он ничего не забывает.

Мышцы сводит от напряжения, по щекам катятся слезы. Я замираю, стараясь даже не дышать, но напрасно. Монстр не щадит меня, притворись хоть трижды спящей.

Монстру совершенно безразлична чужая боль.

Я зажмуриваюсь, стоит только лицу нависнуть над моим. От дыхания монстра настолько разит перегаром, что к горлу подступает тошнота.

— Плохо себя вела?

От одного звука его голоса кожу обдает холодом, и я не успеваю сдержаться: по ногам струится горячая жидкость.

Мамочка жутко разозлится, узнав, что я опять намочила постель.

Отчаянно мотая головой, задерживаю дыхание.

— Умница, — утробно рычит монстр.

Я пытаюсь прошептать, что внутри все горит, что доктор велел обращаться с тем местом бережно. Вот только монстр не знает пощады.

Монстр отнимает и отнимает, вычерпывая меня до самого дна.

— Просто пари, Айви. Улетай прочь, — едва слышно шепчу я, пока монстр терзает тело.

И внезапно больше не лежу под монстром. Я оказываюсь рядом с кроватью; по щекам градом катятся слезы, а я ору, кричу во весь голос, наблюдая со стороны за собственными истязаниями. Кажусь такой маленькой, а монстр — огромным; мне ни за что в жизни его не сбросить.

Сколько ни кричи — все без толку, он не остановится. Лишь зажимает рот ладонью, заглушая звуки, и продолжает двигаться.

Он никогда не останавливается. И не остановится уже никогда.

Глава 41

Айви

Режим «Не беспокоить» активирован

Что я наделала?

Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.

Я только что растоптала его детство. И самое страшное — я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.

Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.

Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.

Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.

Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне — попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.

Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.

И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.

Ей невозможно было сказать, что она неправа.

Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.

Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.

К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.

Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим.