Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

— Значит, барыжил ты, а она помогала? Значит вместе и отвечать будете.

Я не понимала, что страшнее — перспектива, что они действительно поверят в эту абсурдную версию, или то, что, возможно, Вадим и правда каким-то образом замешан.

Одно я знала точно: он увяз вместе со мной. Неважно, виноват он или нет, для них мы уже были одним целым.

— Нет! — крикнула я. — Вадим тут не при чем, так же, как и я! Вы не имеете права… Мне нужно позвонить матери! Немедленно!

Мне неожиданно безропотно принесли телефон. Когда мама сняла трубку, я заговорила торопливо, сбивчиво: всё вывалила разом — про клуб, про коктейль, про задержание, про таблетки, про Вадима. Я ждала от нее криков, истерики, слез, чего угодно… но только не этого.

— Успокойся, — только и сказала она. Голос её был ровным, будто я позвонила рассказать про двойку в школе.

Я даже прижала трубку сильнее к уху, думая, что ослышалась. Но нет. Она не удивилась. Будто ждала чего-то подобного.

— Мама, — я задыхалась, слова путались, — ты понимаешь, они нашли у меня таблетки, я не знаю откуда, они думают, что я… что я с Вадимом… что я тоже… — я не могла договорить. Горло сдавило, в глазах поплыли слёзы. — Я прошу тебя, сделай что-нибудь!

— Аврора, — наконец сказала она, — я предупреждала тебя, что это всё плохо закончится.

— Мама… пожалуйста… я не знала, я не виновата, я…

— Я понимаю, — перебила она. — Сейчас я пришлю человека. Он знает, что делать. Тебе нужно слушаться его всегда и во всем.

— Какого человека? Кто он? Что он будет делать?

Но мать не объяснила. Она лишь произнесла спокойно:

— Жди, Аврора. Он скоро придет.

И после этих слов она бросила трубку.

Глава 8

Железная дверь захлопнулась за моей спиной, и я осталась одна. Каморка была совсем крошечной: бетонные стены, жесткая кровать и решётчатое окно под потолком, куда почти не проникал дневной свет.

Меня посадили в одиночку.

Я сидела, обхватив колени, и думала: сколько времени прошло? Неделя? Больше? Каждый день мне казался продолжением одного и того же кошмара, от которого невозможно проснуться.

Первое время я ещё пыталась отсчитывать часы по приносимой еде. Но вскоре и это стало бессмысленно: тарелки приносили в разное время, порой слишком рано, порой слишком поздно. Я теряла нить. Сбивалась со счёта. Всё смешалось.

Мне снились кошмары, и я уже не знала, где сон, а где явь. Я просыпалась в холодном поту, думая, что кто-то стоит у двери. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца.

Мыслями я снова и снова возвращалась к нему. Он мог быть строгим, даже суровым, заставлял учиться, подолгу ругался за всякие глупости, но я всегда знала, что он хочет для меня самого лучшего. Что он просто меня обожает. Я — его первенец, его маленькая избалованная принцесса.

Я помнила, как он подхватывал меня на руки, когда я была маленькой, и смеясь, кружил по комнате. Помнила его огромные ладони, которыми он трепал меня по голове, будто я все еще ребенок. Помнила его голос — глубокий, уверенный, когда он говорил, что со мной никогда ничего не случится, пока он рядом.

Но его больше не было рядом. Его больше не было вообще. И эта мысль разрывала меня изнутри.

Я начинала бояться, что схожу с ума, что перестану отличать реальность от воспоминаний. Иногда мне казалось, что отец стоит прямо передо мной — грустный, но с мягкой улыбкой — я тянула к нему руки, но пальцы касались лишь воздуха.

Однажды мне вдруг очень ясно привиделось его лицо. Я не сразу поверила — слишком явственно, слишком живо. Строгий, сдержанный, такой, каким я всегда его помнила.

— Папа… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Как ты мог меня оставить? Как ты мог вот так бросить меня одну?

— Я бы никогда не оставил тебя, детка. Никогда… — сказал он тихо. — Я не делал того, что тебе сказали. Я бы никогда этого не сделал. Меня… Меня убрали.

У меня перехватило дыхание.

— Что?.. Что ты сказал? — почти выкрикнула я, но в тот же миг видение растаяло в воздухе камеры, оставив меня один на один с этим невыносимым знанием.

Тут же отворилась тяжелая дверь. Я вздрогнула. Свет из коридора хлынул в камеру, растворяя темноту, в которой я жила все эти дни.

Сначала я даже не могла понять, кто стоит в дверях. Глаза, привыкшие к темноте, резало так, что выступили слёзы, и я зажмурилась, заслоняя лицо ладонью.

Сначала смогла различить лишь силуэт, тёмное пятно на фоне коридорного света. Высокая фигура, знакомые очертания, движения — и сердце болезненно сжалось. Это была моя мама.

— Аврора, — произнесла она хрипло, — упрямая девчонка… Сколько ты еще будешь упираться?

Я молчала.

— Если тебе не жаль сестру и брата, если тебе плевать на мать, — она приблизилась ко мне, — то хотя бы себя пожалей. Тебе что, нравится сидеть в этой дыре, где день за днем ты теряешь рассудок? Ты хочешь, чтобы я похоронила не только твоего отца, но и тебя при жизни?

Она подошла вплотную, заглянула мне в глаза.

— И подумай в конце концов о нас. О брате и сестре, которые пострадают из-за твоего эгоизма. Они ничего плохого не сделали, но они будут расплачиваться за твоё упрямство. Им перекроют все дороги, все возможности... Ты готова похоронить их будущее ради своей гордыни?

Я понимала, что всё это — игра, давление, манипуляция, и всё же слышать это было невыносимо больно. Я вспомнила сестру. Она — ребёнок. Она не должна платить за ошибки взрослых. Или — брат. Вместо будущего — запертые двери и клеймо на всю жизнь.

Мать ударила именно туда, где больно.

Я металась между «устоять» и «сдаться». Между «я сильная» и «я убийца своей семьи». Между жгучим чувством вины и ледяной решимостью.

Если я поддамся — меня больше не будет. Я буду жить, но как оболочка. Буду ходить, говорить, выполнять чьи-то приказы, но Авроры внутри не станет. Я умру не здесь, не в одиночной камере, а там, среди них, со сломанным сердцем и пустыми глазами.

Но если не поддамся… если выдержу — пострадают они. Сестра, брат, мать. Вадим. И это разрывало меня на части.

И это было самое страшное: знать, что моя жизнь связана с их жизнями. Что