Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

— Неужели в тебе совсем ничего не осталось? — мой голос сорвался почти на шёпот. — Ни памяти о себе прежнем, ни жалости, ни… души?

Я понимала, что это бесполезно, что ему всё равно. Что он останется глух к моим словам.

Ну а что еще от него можно ожидать? Сторожевым псам не положено разговаривать.

— Мои родители погибли, — вдруг неожиданно раздался его голос.

— Что?.. — я приподняла голову.

Глава 7

Время будто остановилось. Я ждала, сама не понимая, чего жду. Или кого…

Следователи еще пытались задавать мне какие-то вопросы, но лениво, словно сами понимали бессмысленность этих диалогов.

Навязчивое, тяжёлое ощущение, что мать всё знала заранее, не оставляло меня. Я вспоминала её голос — спокойный, отстранённый, почти деловой. «Сейчас приедет человек. Он знает, что делать».

Почему-то мне казалось, что за мной приедет именно Шах. Внутри поднималось странное чувство — смесь тревоги, страха, ожидания и какого-то болезненного предвкушения. Я почти слышала его шаги.

Наконец дверь распахнулась, и я на секунду задержала дыхание.

Но это был не он. На пороге появился старик с холодным взглядом.

Внутри меня всё рухнуло.

Надо же, Виктор Аркадьевич лично заявился в участок, чтобы забрать меня. Но мне было уже все равно. Хотелось просто уйти отсюда.

— Аврора, — сказал он глухо. — Вот ты где…

Самое странное началось в тот же миг: словно по невидимому сигналу, полицейские один за другим встали, и, не говоря ни слова, просто ушли, будто им здесь больше нечего было делать. Словно их работа уже закончена. Вадима тоже вывели из кабинета.

Комната опустела. Меня оставили один на один с этим человеком. Его тяжёлый взгляд прожигал меня, а улыбка, в которой не было ни капли тепла, заставила кожу покрыться мурашками.

— Ну что, Аврора, — произнёс он, — крепко же ты встряла... И подставила заодно своего дружочка. А ведь я предупреждал, что враги твоего отца не дремлют. Но ты, как всегда, решила играть по своим правилам. Вот и доигралась.

Меня вдруг осенило, будто ударило током: это он. Не какие-то там мифические враги отца, о которых он и мать все время твердили, а именно он — тот, кто всё это устроил.

— Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? — он продолжал давить на меня. — Это не игрушки. Это серьезная статья. Тебе светит срок, реальный срок. И не год, не два… А твой дружок? Ему тоже не позавидуешь. Сядете оба.

Я пыталась дышать, но грудь словно стянуло железным обручем.

— Ты ещё так молода, — продолжал он, будто не замечая, как у меня трясутся руки, — но судье на это плевать. Впаяют тебе самую вышку.

Я начинала задыхаться от ужаса и бессилия. Слёзы обожгли глаза, но я упрямо моргала, не желая давать ему того, чего он добивался.

Он наклонился ближе, коснулся моих волос, ласково погладил.

Я резко дернулась. Мне ужасно захотелось его ударить, но руки у меня все еще были скованы.

Он отстранился и с лёгким вздохом, как будто подытоживая, сказал:

— Но я могу помочь.

Помочь? Я замерла, всхлипывая. Что для меня страшнее: тюрьма или его "помощь"?

Он выдержал паузу, словно смакуя мой надлом.

— Да, — сказал он негромко, — я готов помочь. Ты выйдешь отсюда сегодня же. Но цена… Ты ее знаешь.

Не предложение — приговор. Ловушка, в которую меня загнали.

В этот момент я почему-то вспомнила о матери и, наконец-то, поняла. Они заодно. Он и моя мама.

И сразу всё встало на свои места. Её холодный взгляд, её равнодушие к моим слезам.

Это был тщательно выстроенный план, в котором я была лишь маленькой пешкой, которой жертвуют без колебаний. Мать собиралась продать меня в обмен на деньги и собственное спокойствие.

Это был момент, когда во мне рушилось всё. Последняя тонкая нить надежды обрывалась. Я ведь до последнего — до самого конца — где-то в глубине души всё ещё верила, что мама здесь не при чем. Что её втянули, что она сама не понимает, во что ввязывается. Что, когда она увидит меня здесь, в этих стенах, когда поймёт, что мне грозит — встанет на мою сторону.

Но теперь всё стало ясно. Я была совершенно одна — одна против всех. Даже мать была по другую сторону.

Вместе с отчаянием пришла ярость.

— Вы… — прошептала я, едва справляясь с дрожью, — это всё вы устроили. Всё это ваша работа! И мама знала!

Улыбка чуть дрогнула на его губах. Он даже не думал отрицать.

— У полиции достаточно улик, чтобы отправить тебя за решётку лет на десять, а то и пятнадцать, — он говорил медленно, словно смакуя. — И не только тебя. Твой дружок тоже не выйдет сухим из воды. Готова, что из-за тебя пострадает невиновный? Его вина лишь в том, что он влюблен в тебя, Аврора.

Я почувствовала, как на спине выступил холодный пот.

— Тюрьма ломает даже самых сильных. Ты не выдержишь. И он тоже.

Он выдержал паузу, словно наслаждаясь моим состоянием, и тихо добавил:

— Есть только один выход. Ты станешь моей женой.

— Никогда! — сорвалось с моих губ. Голос был хриплым, но твёрдым. — Слышите? Никогда!

Его улыбка дрогнула, но не исчезла. Он смотрел на меня с каким-то хищным любопытством, словно изучал загнанное в угол животное, которое вдруг попыталось оскалиться.

— Никогда? — переспросил он насмешливо. — Ты глупая девчонка. Думаешь, что твои крики что-то изменят? Сегодня же тебя увезут в СИЗО, и твой дружок окажется там же. Тогда посмотрим, как ты запоёшь.

Я стиснула зубы и отвернулась, лишь бы не смотреть ему в глаза, полные торжества. Но внутри, под обжигающим страхом, зародилось что-то другое — упрямое, злое чувство, готовность бороться до самого конца, каким бы этот конец ни был.

Глава 10

Он замер. Так и стоял несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, будто решая стоит ли говорить дальше.

— Мои родители погибли, — повторил он так же ровно, почти отрешённо. — Когда я еще был совсем маленьким. И тот, кого ты только что назвала мерзавцем, взял меня на воспитание.

— Взял на воспитание… — глухо повторила я. — То есть заменил тебе семью?

— Он и есть моя семья, — отрезал Шах.

Я внимательно смотрела на его лицо, пытаясь уловить в нем хоть какой-то намёк на застарелую боль, на сожаление, на злость за украденное детство. Но оно оставалось непроницаемым, спокойным, как будто он рассказывал не свою, а чью-то чужую трагическую историю.

Но в этот