Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

Наша дочь родилась ранним утром — долгим, тяжёлым, почти бесконечным. Шах сидел в коридоре, не отходя ни на шаг. Я слышала, как он разговаривал с врачом; слышала, как он молился; слышала, как он повторял моё имя.

Когда мне положили на грудь маленькое тёплое тельце, я не смогла удержаться от слёз. Она была такой крошечной и беззащитной!

Шах остановился у порога, не решаясь подойти. Я жестом позвала его. Он остановился рядом с кроватью, посмотрел на ребёнка, и его лицо — суровое, привыкшее к жестоким решениям, к опасности и власти — вдруг стало таким светлым. А во взгляде появилось что-то неожиданно мягкое, неловкое, почти робкое. Благоговение. Нежность.

— Девочка… — прошептал он. — Наша малышка. Она… такая красивая.

— Да, — ответила я, поглаживая её крошечную ладонь, — и она никогда не станет частью… всего этого. Никогда. Поклянись!

— Обещаю, — сказал он тихо. — Больше не будет никаких наследников. Не будет империи, которая давит на всех. Я… — он с трудом сглотнул, — я хочу, чтобы она выросла в мире, где этого всего нет. И я сделал всё ради этого.

Я не ответила ничего. Раны прошлого не исчезли, не затянулись чудесным образом после того дня, когда он мог умереть из-за меня. Но льдинки в моем сердце очень быстро таяли.

Я чувствовала, как всё вокруг наполняется новым, очень важным смыслом. Я только что стала матерью — и пока что это слово было слишком огромным, чтобы вместиться в сознание полностью. Я держала её, крошечную, тёплую, удивительно прекрасную, и всё время повторяла про себя, будто боялась спугнуть чудо: она здесь, она моя. Наша!

И я протянула Артуру ребёнка. Он замер — словно боялся дотронуться. И всё же взял. Неловко, бережно, как будто держал в руках самый драгоценный, самый опасно-хрупкий предмет на земле.

Я смотрела на то, как он осторожно касается кончиками пальцев её крошечной щёки, и ощущала, как что-то внутри меня смещается, медленно, но необратимо.

Это не было прощением. Но это было началом — как тонкая нить, за которую нельзя тянуть слишком резко, чтобы не оборвать.

— Я устала ненавидеть, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — усталые, тёмные, удивлённые — и я увидела в них тёплый, тихий свет надежды.

Я слушала, как дышит моя девочка — ровно, спокойно — и понимала, что больше не боюсь будущего так, как раньше. Оно всё ещё было непредсказуемым, но уже не казалось тупиком. Во мне появлялась сила, которую я долгое время не могла найти.

И когда маленькая ладошка дочери — моей, нашей — потянулась к лицу Артура, я почувствовала, что, возможно, именно она и есть тот самый смысл, который мы неожиданно обрели в этой жестокой, полной потерь и опасностей истории.