Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

подошла ближе. Живая, тёплая. Беременность делала её более хрупкой — и более сильной одновременно. Она опустилась рядом, коснулась моего лица — неловко, будто боялась причинить боль. Её пальцы были холодными, как снег, но от этого прикосновения внутри всё расплавилось.

Я чувствовал, как по лицу течёт кровь — тёплая, вязкая. Но всё это было неважно.

Потому что она была рядом.

Я хотел успеть сказать ей многое — что я не боюсь умереть, если это спасёт её. Что я не прошу прощения, которого не достоин. Что прошу только одного: чтобы она жила. И ради этого — я готов умереть ещё тысячу раз.

Но на всё это у меня уже не хватило сил.

Глава 48

Я сидела в тёмной комнате за грубой деревянной стеной, в которой были узкие щели — через них я и могла наблюдать всё происходящее во дворе. Внутри у меня всё онемело. Часть меня отчаянно пыталась сохранить силы для ребёнка, но другая часть… Всё в ней рушилось, ломалось.

Шах стоял перед ними безоружный и очень спокойный.

Как будто он пришёл сюда не на переговоры, а на собственную казнь — и смирился с этим заранее.

Но когда один из толпы шагнул вперёд и ударил его, всё внутри меня оборвалось. Шах тут же выпрямился, как будто внутри него стояла пружина, которая не позволяла ему упасть. Но следующий удар был сильнее. А за ним последовал ещё один, и ещё…

Смотреть на это всё было невыносимо. Так же больно, как если бы били меня саму…

— Артур!

Крик вырвался прямо из солнечного сплетения, оттуда, где прячутся самые страшные и самые честные чувства. Я никогда не думала, что могу так кричать — пока не увидела его там, в нескольких метрах от меня, согнувшегося под ударами, но всё равно упрямо держащего спину, показывая, что его невозможно сломить.

Он поднял голову. Услышал, узнал мой голос.

И в этот момент началось. Раздались другие звуки — быстрые шаги, выкрики команд, нарастающая суматоха, паника. Хлопки, от которых у меня заложило уши.

Грохот. Крики. Хаос.

В первое мгновение я решила, что это конец — для всех нас, разом. Мир раскололся на сотни осколков, всё вокруг смешалось, и я уже не понимала, кто в кого стреляет. Я не понимала ничего...

И только повторяла про себя одно и то же, как заклинание:

“Пожалуйста. Пожалуйста, только не он. Не забирайте отца у ребёнка… Не забирайте его у меня… ”

В какой-то момент стало тише.

— Откройте! — закричала я. — Я здесь!

Замки клацнули. Дверь распахнулась, свет хлынул внутрь, и я вздрогнула, ослепленная. В комнату ворвались люди — и каким-то шестым чувством я поняла: свои.

Кто-то из них подбежал ко мне, освободил от пут, и я, наконец, вырвалась наружу и увидела его.

Он лежал на боку. Лицо в тени. Дыхание — едва заметное.

Я рухнула рядом с ним.

— Артур… — позвала я его мягко, почти нежно, совсем как раньше. — Ты слышишь меня?

Он не отвечал.

— Дыши, — умоляла я. — Пожалуйста, дыши… ради меня… ради него… ради нас, умоляю!

Я потянулась к нему, обняла его за плечи, пытаясь удержать, согреть, вернуть.

Все те чувства, что преследовали меня последние недели — страх, ярость, отвращение, исчезли в одно мгновение. Будто кто-то вырвал из меня корни ненависти без анестезии — и оставил только пустоту, которая мгновенно заполнилась страхом его потерять.

Потом был серый коридор больницы, запах антисептика и неотвратимое ожидание, тянущееся сутками. Я сидела, почти не шевелясь, словно любое движение могло нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью, в котором завис мой любимый. Мне казалось, что, если я пойду за водой или на миг прикрою глаза — он исчезнет окончательно, и от него не останется ничего.

Врачи не давали конкретных прогнозов, но я слышала между строк: он очень близко к тому, чтобы не вернуться. И я сидела здесь с этим знанием, будто с ледяным камнем под сердцем, но ни на миг не теряла надежды.

Он лежал на белых простынях, безжизненно бледный, с бинтами на груди, ссадинами на лице, заштопанной кожей над бровью. Мне казалось, что я вижу другого человека — не того, с кем когда-то целовалась ночью на песке, не того, кто нес меня на руках в спальню. Но и не того, кто скрывал от меня самую страшную правду. Передо мной лежал человек, который прошёл через ту самую грань, после которой уже не остаются силы держаться за маски.

Я смотрела на его неподвижные пальцы — те самые, что когда-то касались меня так бережно, будто я была из стекла — и понимала, что вся моя ненависть и кровная обида … Всё это вдруг стало таким далеким от сегодняшней реальности.

Я не плакала. Слёзы закончились уже на этапе крика, когда я беспомощно наблюдала за тем, как его бьют. Сейчас во мне было тихо. Так тихо, что меня саму это пугало.

Я смотрела на его лицо, и память услужливо подкидывала мне картинки, которые я так упорно пыталась уничтожить в себе последние недели. Но наше прошлое было слишком светлым, слишком живым, чтобы исчезнуть навсегда. Наш отель у моря, где по утрам пахло кофе и влажным песком. Тепло его тела рядом со мной, когда я засыпала. Его взгляд, в котором было слишком много нежности — совсем не похожий на тот, что он показывал миру. Его руки, которые тогда были просто руками любимого мужчины, а не человека с тёмной историей.

И одновременно с этим в памяти всплывало всё то, что лежало между нами каменной плитой: кровь, которую он носил на руках. То, что он пытался скрыть правду. Тень моего отца, которая стояла между нами с самого первого дня, хотя я ещё не знала об этом.

Всё это было так болезненно во мне переплетено: моё желание отвернуться от него и моё желание, чтобы он открыл глаза. Моё отчаяние из-за прошлого и моя паника от мысли, что у нашего общего будущего может не остаться шанса.

Я накрыла его руку своей. Осторожно, хотя знала, что он вряд ли что-то почувствует. Просто хотелось уцепиться за подтверждение, что он здесь, что он не исчез, не растворился в этой больничной тьме.

— Зачем ты это сделал… — прошептала я, не рассчитывая, что он услышит. — Зачем ты пошёл туда один…

Ответа не было, но я и сама знала. Он сделал это потому, что