Амнезия. Играя без правил - Сэлли Собер

одним рывком впечатываю её в себя. Вдыхаю запах её тела, какого-то хуя сводящий меня с ума. Чёрная смородина и мята. Летний холодный чай. — Не играй со мной. Я ведь могу и не быть хорошим мужем.

— Судя по тому, что я сегодня услышала — ты им никогда и не был. — Её не пугает моя близость. Она не дрожит от страха и не трепещет. И это, чёрт возьми, мне нравится.

— Прикуси язык, Аделина. — Жестко хватаю её за подбородок и заставляю заглянуть к себе в глаза. Воинственный взгляд, сшибающий напрочь все появившиеся чувства, кроме возбуждения.

Игра с ней будет тяжёлой. Утомительной. Сладкой. И мне она уже нравится. Ещё не финиш, но уже и не старт.

Она не отводит взгляда. Ни на секунду. В её глазах — ни тени страха, только вызов, чистый и неприкрытый. И это будит во мне что-то древнее, первобытное: смесь восхищения и ярости.

— Или что? — спрашивает тихо, но голос звенит, как натянутая струна. — Что ты сделаешь, Влас?

— Я тебя выпорю. — Улыбаюсь, чувствуя как всё моё нутро ликует от одной этой мысли. Мышка пришлась по вкусу коту. А это бывает очень редко.

— Ты... Что? — Её щёки краснеют, и зрачки впервые за это время смещаются на пол.

— Выпорю. — Повторяю, смакуя на языке удовольствие. — Ремнём. По твоей сладкой попке.

По помещению звенит пощёчина. Звук резкий, хлесткий — будто трещина в стекле, нарушающая хрупкое равновесие между нами.

Аделина отдёргивает руку, тяжело дышит. В глазах — не раскаяние, а чистая, незамутнённая ярость. Щека горит алым следом от удара, но она не опускает взгляда.

— Иди в свою комнату, Аделина. Иначе я сдержу слово. — После долгой паузы, повторяю. — Тебе нужно остыть. Травма сказалась на тебе больше, чем я того хотел.

— И слава Богу! — Фыркает и, развернувшись, уносится прочь из кухни.

Я поднимаюсь в свою комнату, раздеваясь по пути в ванную. Брюки, рубашка, трусы. Ступаю под холодные струи, но это не помогает. Всё тело горит от первобытного желания обладать. Такого не было давно. Очень давно. С тех самых пор, как она умерла.

Рука сама собой опускается к паху. Кисть сжимает окаменелый член, движется по направлению головки вверх, затем вниз, к изнывающим яйцам. Перед глазами — её лицо: ярость, вызов, блеск глаз, когда она ударила меня. Этот момент будто выжжен в сознании. И он уносит меня в самое пекло.

Глава 7. Тяжёлый разговор

Влас.

— Где моя дочь, Добрынин? — Лукин трясётся, то ли от страха, то ли от ярости. Его пальцы вцепились в лацканы моего пиджака так, что вот-вот оторвут. — Она пропала из больницы, и что-то мне подсказывает, что и это тоже твоих рук дело.

Я хватаю его за запястья, резко, но без грубости, разжимаю пальцы и отстраняю от себя. Смотрю прямо в глаза — холодно, твёрдо, без тени вины.

— Убери лапы, Лукин, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждую букву. — И сядь. Сейчас же.

Он колеблется, тяжело дышит, но всё же отступает на шаг и опускается в кресло. Его лицо бледное, под глазами — тёмные круги. Видно, что не спал несколько ночей.

— Говори, — хрипло бросает он. — Где Аделина?

— Она в безопасности, — отвечаю, медленно расправляя лацканы пиджака. — Там, где её никто не найдёт.

— "В безопасности"?! — он резко вскакивает, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Подпиши договор, и я, может быть, верну её тебе. — Говорю холодно. — Я тебе сказал, или ты подписываешь сейчас, или после похорон Аделины. Повезло — она жива. Поэтому план другой.

— Ты действительно не понимаешь? — Выплёвывает. — Если бы она умерла, я бы точно ничего не подписал.

— Как хорошо, что она жива. — Фыркаю.

— Мне нужно видеть её. Если ты меня обманываешь, и она мертва, я ничего не подпишу. Ты убьёшь меня, но один хер ничего не получишь. — Вскидывает пухлое лицо.

— Смотри. — Протягиваю планшет.

На экране загорается свет, картинка показывает комнату Аделины. Она ходит по комнате, рассматривая всё подряд. Хватает со шкафов книги, трогает статуэтки, разглядывает свой гардероб.

— Этого мало. Это просто картинка. — Вижу, как его глаза краснеют от злости.

— Если ты не подпишешь договор, картинка уже не будет такой радужной. — Нажимаю. — У тебя два дня на раздумье. Если через два дня ты не ответишь мне, я дам себе разрешение с ней позабавиться. А она у тебя хорошенькая, даже не представляешь, как мне хочется сделать с ней что-нибудь весёлое...

Лукин бледнеет. Его руки, лежащие на подлокотниках кресла, начинают дрожать — но не от страха, а от ярости. Он вскакивает, бьёт кулаком по столу так, что подпрыгивает пепельница.

— Ты… — голос срывается. — Ты не посмеешь.

— О, ещё как посмею, — улыбаюсь холодно. — Так же, как посмел устроить аварию. Мне терять нечего. А вот тебе есть что.

Он отступает на шаг, смотрит на экран — Аделина как раз берёт в руки фотографию в рамке, вглядывается в неё, хмурится, будто пытается что-то вспомнить. Лукин сжимает кулаки.

— Ты чудовище, — шепчет он.

— Практик, — поправляю. — Я не играю в благородство. Я добиваюсь результата. И сейчас результат — это подписанный тобой договор и контроль над проектом МОЕГО ОТЦА.

Лукин снова смотрит на экран. Аделина ставит фотографию на место, подходит к окну, отдёргивает штору. Солнечный свет падает на её лицо. Она щурится, улыбается — едва заметно, но искренне.

— Видишь? — указываю на экран. — Она жива. Она здорова. И останется такой, если ты сделаешь, что нужно.

Он медленно садится, проводит рукой по лицу.

— Ты сломаешь её, — говорит глухо. — Даже если она выживет физически, ты сломаешь её душу.

— Она уже сломана, — отвечаю жёстко. Не знаю, в курсе ли он о её болезни, но я введу. — Амнезия. Травма. Но я могу дать ей шанс. Если ты подпишешь.

— Шанс на что? — он поднимает глаза.

— На жизнь, — отрезаю. — Без пуль в спину. Без слежки. Без страха. Это больше, чем у большинства.

Лукин молчит. Смотрит на экран, на дочь, которая теперь села на кровать, обхватила колени руками, задумалась.

— Мне нужно время. Я не верю тебе. — Цедит. — И этот проет... Он мне как сын. Я его вырастил.

— Значит, решай, кого ты любишь больше. Сына или дочь. — Пожимаю плечами, выдерживая его взгляд.

Лукин резко вдыхает, будто я ударил его в живот. Его лицо искажается — в глазах боль, ярость и отчаяние. Он встаёт, шагает к окну, сжимает кулаки, потом резко разворачивается ко мне.

— Ты не имеешь права так говорить, — хрипло произносит. — Не