Дочь его врага - Виктория Богачева

Мне было неловко, и я не знала, куда деть взгляд, и заставила себя стоять ровно и смотреть в точку прямо перед собой.

— Господин ректор, — произнёс Освальд наконец, и голос его дрогнул. — Я был лучшим в выпуске... Я служу вам уже несколько месяцев. Я не давал повода...

— Я не намерен повторять дважды, — а вот Эшворта его слова ничуть не тронули, его голос звучал по-прежнему жёстко. — Сдай знак отличия.

— Господин ректор, прошу вас, — Освальд шагнул вперёд и протянул руку, как если бы хотел коснуться его, но в последний миг передумал и отдёрнул её. — Это моя должность...

— Освальд, — проскрежетал Эшворт.

И адъютант замолчал. Постоял секунду с низко опущенной головой, потом медленно отстегнул от кителя небольшой серебряный знак в форме щита с гравировкой и протянул Конраду.

Когда он отвернулся, наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела ненависть, которой не знала раньше. Обжигающая, кипящая. Я не сдержалась и отпрянула, чем вызвала на лица Освальда почти сардоническую усмешку.

Затем он повернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я рвано выдохнула, осознав, что почти не дышала всё время, пока он был в кабинете. Мне стало не по себе.

— Не слишком ли жёстко ты с ним обошёлся? — спросила я.

Эшворт раздражённо щёлкнул языком.

— Напомню, что делаю это не по своей воле, — ответил он, даже не обернувшись. — Ты здесь потому, что твой отец так решил. Благодарить стоит его.

Меня словно ведром ледяной воды окатили. Ректор же спокойно вернулся к столу и сел, взял в руки бумаги, которые изучал, когда мы вошли.

— Теперь надень знак и жди за дверью. С секретарём ни о чём не говори. До обеда остался час, в столовом соберутся все курсанты и многие преподаватели. Там я и объявлю, что у меня новый адъютант.

Я молча взяла знак с края стола и попыталась приколоть к куртке, но сперва неудачно укололась об острую застёжку, и на пальце выступила кровь. Поспешно смахнув, я закрепила знак и поёжилась невольно. В животе зарождалось нехорошее предчувствие, и очень скоро я убедилась в том, что оно меня не обмануло.

Спустя час мы отправились в обеденный зал. Эшворт шёл первым, я — на шаг позади, как и полагалось адъютанту.

Отец не всегда жил в столице и заседал в Совете. Всё детство я провела рядом с ним, переезжая из одного военного гарнизона в другой. Тогда на границах империи было неспокойно, а он всегда говорил, что достойный военачальник не может управлять войском из-за высоких стен дворца.

Он должен быть в самом центре события, видеть и слышать всё изнутри. У меня остались смутные воспоминания о том времени, я всё же была мала, но я помнила, что у отца всегда были адъютанты. И потому сейчас я примерно представляла, что меня ждало в ближайшие дни.

Да и Эшворт утром довольно подробно объяснил мои обязанности. Впрочем, я не обольщалась. Он делал это не из душевного расположения, а по необходимости.

Пока мы шли, я чувствовала на себе чужие взгляды. Курсанты, которые попадались навстречу, украдкой косились на меня, недоумевая, куда делся Освальд и почему теперь на его месте за плечом ректора вышагиваю я.

Я держала спину ровной и смотрела вперёд.

Обеденный зал располагался в отдельном крыле первого этажа: очень просторное помещение с высокими потолками и рядами длинных столов из тёмного дерева. Окна были узкими, как везде в академии, но их было много, и потому внутрь пробивался серый дневной свет.

Курсанты сидели за столами по годам обучения, это читалось сразу. Ближе к входу — первокурсники, самые молодые и шумные. Дальше шли уже старшие. Те вели себя более сдержанно, да и по сторонам поглядывали с ощутимым превосходством. В дальнем конце зала на небольшом возвышении располагался отдельный стол, за которым сидели преподаватели.

Когда ректор вошёл, весь зал, кроме преподавателей, встал. Заскрипели отодвигаемые скамьи, застучала посуда, а затем курсанты поднялись на ноги и замерли.

Я остановилась у Эшворта за плечом и почувствовала на себе теперь уже не просто несколько случайных взглядов в коридоре. Нет. На меня смотрели все.

Все.

Эшворт заговорил, и его голос прозвучал негромко, но в тишине хорошо был слышен даже в дальних углах.

— Сегодня я объявляю о назначении нового личного адъютанта. Бастиан Фальк, — он указал на меня рукой, — приступает к своим обязанностям с сегодняшнего дня. Я рассчитываю, что вы окажете ему всяческое содействие и примите его радушно, как того требует Устав Академии.

По залу пробежала волна. Сотня взглядов вновь переместилась с Эшворта на меня, и я почувствовала их все разом. Оценивающие, удивлённые, скептические. Старшекурсники недоумённо щурились. За преподавательским столом кто-то обменялся несколькими короткими репликами. Я явственно услышала недоумённый вопрос: «А как же Освальд?».

Но Эшворт не отреагировал. Он развернулся и направился к дверям, и когда мы вышли в коридор, в обеденном зале курсанты отмерли и уселись за столы. В спину мне долетел шквал их возбуждённых голосов.

Я ожидала, что Эшворт скажет мне возвращаться в зал, но вместо этого он свернул в сторону лестницы и бросил через плечо.

— Следуй за мной.

И мы вновь оказались в кабинете ректора, где уже был накрыт стол. На одного. Я остановилась у двери и подавила шевельнувшееся в груди раздражение. Если Эшворт думает, что я буду просить...

Ректор сел и взял вилку.

— Садись, — сказал он, не глядя на меня.

— Накрыто на одного.

— Весьма наблюдательно. Садись и ешь.

Я помедлила мгновение, потом взяла стул у стены, придвинула к столу и села. Эшворт подвинул ко мне хлеб и тарелку с мясом.

— При посторонних, — произнёс он, — встаёшь и прислуживаешь за столом, как полагается адъютанту. И не заговариваешь, пока не спросят.

— Я могла бы есть в обеденном зале.

Эшворт выразительно хмыкнул и покачал головой.

— Чтобы тебя порвали в первый же день?

Я открыла рот, чтобы ответить, когда в приёмной послышались уверенные, размашистые шаги. Я едва успела вскочить и отойти за плечо ректора, как дверь распахнулась, и в проёме появился крупный, широкоплечий мужчина с начинающей седеть тёмной бородой и в форме преподавателя с нашивками. Лет пятидесяти, не меньше. Лицо у него раскраснелось: то ли от быстрой ходьбы, то ли от злости.

Увидев меня, он покраснел ещё сильнее.

— Выйди! — рявкнул голосом, который полностью соответствовал его грозной внешности.

Ноги сами понесли меня к двери, когда в