После развода. Спаси нас - Оксана Алексаева

будто сам себе.

И отходит к столу.

Пишет что-то в карте, избегая смотреть мне в глаза. А я всё это время ощущаю свой пульс в висках, в пальцах, в горле. Такое чувство, что сердце не помещается в груди.

Матвей будто собирает волю в кулак.

Голос становится прежним, сухим, чуть механическим:

— Вам нужно максимально беречь себя. Больше отдыхайте. Физические нагрузки только минимальные. Диета без соли, больше калия и магния. Я назначу препараты, но мягкие, разрешённые при беременности. Они помогут снизить нагрузку на сердце. В таком

режиме мы с вами сможем справиться с недугом. И не забудьте записаться на следующий прием.

Он перечисляет названия, дозировки, режимы, что-то записывает на отдельном листе и протягивает мне.

Я машинально киваю, принимаю бумагу, стараясь не прикасаться к его руке.

Но кончики пальцев всё равно случайно соприкасаются. И меня будто ударяет током.

Собираю карту, документы, благодарю.

Пора уходить. Просто встать и уйти. Это всё, что осталось. Успеваю дойти почти до двери, почти выдохнуть и убедить себя в

том, что все обошлось. Как вдруг Матвей произносит: — Эля…

Голос тихий, но в нём столько растерянности, боли и узнавания, что я застываю.

Поворачиваюсь.

Он стоит передо мной, всё тот же. Только теперь без маски врача. Без спокойствия. Глаза широко раскрыты, голос сорван дыханием. — Эля… Я узнал тебя.

Глава 8

Матвей

Сижу напротив нее, и воздух будто гуще становится. Стены кабинета сужаются. Слишком тесно. Слишком тихо. Я слышу собственное дыхание, как через вату, и почти не различаю звуки за стеной. Только тиканье часов. И пульс где-то в висках.

Стараюсь говорить ровно, привычно, как всегда: спрашиваю, когда начались боли, какие симптомы. Ничего необычного — рутинный прием. Только вот сердце почему-то все время сбивается, словно у меня, а не у пациентки проблемы с ним.

Тянусь за стетоскопом.

— Мне нужно вас послушать, — голос срывается. Приходится кашлянуть, чтобы восстановить привычный тембр. — Глубоко вдохните.

Эля… Пациентка послушно поднимает край свитера. Взгляд падает на кожу. И я чувствую, как изнутри что-то разрывается. Мягкая, теплая кожа, слишком знакомая. Такое не забывается. Я прижимаю стетоскоп к груди, слушаю. Слышу только биение. Сбивчивый ритм, как отголосок чего-то, чего я больше не должен был слышать.

Пациентка тихо дышит, и я вижу, как грудная клетка судорожно поднимается и опускается. Руки дрожат, я не могу их удержать. Стетоскоп почти соскальзывает. Приходится сделать вид, что просто двигаю его, чтобы лучше поймать звук. Пальцы касаются кожи, и внутри происходит вспышка: Эля, её улыбка, её смех.

Нет. Нет, чёрт. Это не она. Не может быть. Эля умерла.… А что если нет?!

Машинально опускаю взгляд ниже, к правому боку, и время будто разрывается пополам. Там, где ребра переходят в мягкую линию живота, проступает знакомое пятно. Маленькое, неправильное, смазанное. Пятно, так сильно напоминающее облако. Потому что я сам придумал такую ассоциацию..

Мгновение назад я ещё был врачом. Теперь — никто. Просто человек, потерявший опору. У меня звенит в ушах, дыхание сбивается. Чувствую, как холодный пот проступает на затылке. Воспоминания врываются, как шквал. Наш утренний смех. То, как Эля смущённо прикрывала пятно рукой, когда я шутил, что небо пометило её своим знаком.

Тошно. Хочется зажмуриться.

Она поднимает глаза, и в этом взгляде ловлю что-то неуловимо знакомое. Та же мягкая осторожность, сдержанность, будто она знает больше, чем говорит.

Собираю остатки самообладания. Профессионально заканчиваю осмотр, не показывая слабину. Делаю записи в карте. Объясняю, что нужно лечение, что ситуация может быть опасной — не только для пациентки, но и для ребенка. Произнесённое слово «ребенок» будто ударяет током. Я вижу, как она вздрагивает.

Стараюсь говорить уверенно, но голос звучит глухо, будто из глубины тоннеля. Она благодарит, тихо, почти беззвучно. Встает, собирает вещи.

Когда тянется к двери, я чувствую, как во мне что-то срывается. Всё. Хватит. Если сейчас я ее отпущу, не спрошу, я потом не смогу жить.

— Эля, — выдыхаю я, даже не осознавая, что её имя само по себе вырывается наружу. — Я тебя узнал…

Мир будто на доли секунды замирает.

Она останавливается, словно нить натянулась между нами. Стоит, не двигаясь. Потом поворачивается чуть в сторону. Губы дрожат, но глаза нарочно спокойные.

— Извините, вам показалось. Вы, наверное, с кем-то меня путаете, — произносит она. И улыбается. Не той улыбкой, что я помню, а чужой, сухой. Кривой. Словно натянутой.

И уходит. Просто уходит… Оставив меня наедине с собой. Несколько секунд не могу вдохнуть. Потом рука сама срывается,

ударяет по столу. Бумаги разлетаются.

— Твою мать, — вырывается сквозь зубы.

Я хватаюсь за голову, тру виски. Мозг гудит. Когда делаю вдох, чувствую металлический вкус крови во рту. Я прикусил губу. Сердце бьется, будто пытается вырваться наружу.

Нет, нет, это не могло быть иллюзией. Я не мог всё это выдумать. Родимое пятно… Глаза… Голос…

Но ведь она умерла. В автокатастрофе, в которой никто не выжил. Тогда кто только что сидел передо мной?!

Отталкиваюсь от стола и вылетаю в коридор. Люди в очереди оборачиваются, кто-то о чем-то судачит, но я не слышу. Лишь кричу медсестре, сидящей за стойкой регистратуры:

— Где пациентка, которая только что выходила? Она разводит руками.

— Шла к выходу…

Бросаюсь дальше, в сторону дверей. Коридор длинный, словно стал бесконечным. На секунду кажется, что вот-вот увижу знакомую фигуру у конца, но когда выбегаю наружу, то обнаруживаю лишь пустоту. Холодный зимний ветер, серое небо, белый снег. Машины проносятся мимо. Люди торопятся, не оборачиваясь. Её нигде нет.

Ушла.

Или исчезла… Словно призрак. А может, она и была призраком? Точно дурка по мне плачет.

Стою, пытаюсь отдышаться. Голова гудит, пальцы немеют. Может, я действительно схожу с ума. Смена выдалась тяжелой, я не спал несколько ночей подряд, усталость способна творить странные вещи. Галлюцинации, последствия перенапряжения.

Но ведь пятно было. Была Эля…

Зажмуриваюсь. Перед глазами снова появляется то самое родимое пятно, расплывшееся облако.

Тело помнит. Даже если разум не хочет признать.

И вдруг я понимаю кое-что: если есть хотя бы один шанс, что моя бывшая жена жива, я не смогу остановиться.

Может, сейчас я действительно схожу с ума. Но хуже всего то, что мне это уже не важно.

Глава 9

Элеонора

Я почти лечу по коридору.

Воздух обжигает лёгкие, сердце бьётся где-то в горле, пальцы дрожат, и всё внутри гудит