Я подарю тебе новую жизнь - Юлия Резник

Стахович слетел с кровати. Сон как рукой сняло. Он натянул штаны и рванул к двери, когда до него опять донеслись смазанные звуки борьбы. Тяжелое мужское дыхание. Скрип мебели. И короткое, будто захлебывающееся:

— Пустите!

Он вывалился в коридор, на ходу застегивая ремень. И понял, что очень вовремя.

Того урода он потом вспоминал обрывками. Огромный. Широкий в кости. Про таких в народе говорят «шкаф с антресолью». Замызганная майка, распахнутая куртка, лютый перегар. И глаза. Совершенно бешеные. Стеклянные. Не пьяные даже — именно озверевшие.

Леська была зажата между стойкой и его тушей. Одной рукой он удерживал ее запястья, задрав над головой, второй рвал блузку. Ткань трещала. Перепуганная до смерти девчонка извивалась, пытаясь вывернуться, отбивалась как могла — коленом, плечом, всем телом, но силы были неравны. А этот ублюдок еще и ржал — надсадно, тихо, чтобы никого не разбудить, но так, будто его ужасно веселили ее попытки спастись.

У Олега тогда в голове что-то щелкнуло. Он не произнес ни звука. Просто подлетел сзади, схватил дальнобойщика за шиворот и с такой силой рванул назад, что тот, потеряв равновесие, отлетел от Леси и впечатался спиной в столик у окна. Там что-то хрустнуло, загремела посуда, свалилась на пол кофемашина, выплюнув на линолеум остатки воды.

— Ты че, сука… — только и успел прохрипеть.

Договорить Олег ему не дал. Первый удар пришелся в челюсть. Ублюдок качнулся, но устоял. Был, видно, привычный. Попер снова — уже на Стаховича. И началось!

Олег сто лет не дрался вот так, чтобы всерьез, по-настоящему, а не в спортзале под чутким руководством тренера. Он бил методично, сосредоточенно, со знанием дела бил, чтобы причинить как можно больше увечий.

Внутри него, найдя, наконец, выход, ревело что-то темное, дикое и даже… радостное. Оказалось, вот чего ему не хватало, чтобы выпустить пар. Кайф! Все то, что копилось неделями, месяцами — вот оно, пожалуйста. В мясо.

Дальнобойщик был здоровый и злой. И даже несколько раз сумел достать его в ответ. Олег потом еще дня три щупал языком разбитую изнутри щеку. Но в ту ночь это его только заводило. Он вбил мужика в пол между перевернутым стулом и стойкой. Коленом прижал руку, чтобы тот не дергался, и продолжал лупить до тех пор, пока мужик не перестал рычать и не захрипел совсем по-другому.

Остановился, лишь когда услышал ее тихий плач:

— Хватит… Пожалуйста! Прекратите.

Стахович сплюнул красную от крови слюну. Обернулся, диковато вращая глазами.

Леська сидела на полу у стены. Подтянув колени к груди. Блузка разодрана, волосы растрепаны, губы белые, глаза, наоборот, темные, какие-то совершенно бездонные. И смотрела она на него вовсе не как на своего спасителя…

Это отрезвило.

Олег замер, тяжело дыша. Опустил взгляд на свои сбитые кулаки. На тело у своих ног. Потом опять на нее покосился.

— Он тебя… — начал и сам не узнал свой голос. Хриплый. Чужой.

Леська резко качнула головой.

— Не успел.

Стахович поднялся. Подошел к ней. Опустился на корточки. И только тогда, да, увидел, как же ее трясет. Она пыталась что-то сказать, но зубы стучали. Олег сдернул со спинки стула вязаную кофту и молча накинул ей на плечи. Леська вцепилась в нее сразу — обеими руками, будто та могла защитить от всего на свете, а не только от холода.

— Полицию вызвать? — спросил он.

Она опять мотнула головой. Быстро. Испуганно.

— Н-не надо… Пожалуйста… Не надо… — Он поморщился. Хотя, если честно, и сам бы предпочел обойтись без ментов. На кой ему такой пиар?

— Почему?

Леська сглотнула, облизнула пересохшие губы.

— Не х-хочу. Они спрашивать всякое будут… Или скажут, что я сама виновата. Он так сказал…

А потом — и это Олег запомнил особенно ясно — она вдруг протянула руку и погладила его свезенную скулу. Осторожно. Почти невесомо, едва касаясь кожи пальцами, а может, и не касаясь вовсе.

— Вам больно, — шепнула с какой-то щемящей тоской. Как будто ей и правда было невыносимо, что ему из-за нее прилетело. Стахович тогда уставился на нее, как на помешанную. Потому что нормальный человек после такого сначала думает о себе.

А она — нет. Вот совсем нет. И, наверное, именно в ту ночь он пропал. Просто еще этого не понял.

Сейчас, прижимая к себе дрожащую Леську, Стахович вспомнил это с такой отчетливостью, что в груди стало тесно.

Та же дрожь. Те же тонкие плечи под его руками.

Только двадцать лет назад он успел.

А сейчас — черт его знает.

И в груди то ли поэтому тянуло, то ли потому что за двадцать лет его сердце изрядно поизносилось.

— Лесь, погоди. Секунду.

Он ее усадил на кровать малого, а сам подошел к окну. Распахнул. В комнату ворвался свежий воздух.

Над розово-белой пеной садов синело море. И до боли знакомый запах бил в нос. Раньше у него этот аромат ассоциировался с покоем. Сейчас… Какого хрена никто не звонил, а?

— Тёть Лесь?! Вы дома? — раздался стук в дверь, и тут же скрипнули полы под чужими ногами. Олег поспешил вниз, опасаясь, как бы его ретивые парни не напугали гостью до смерти. И почему-то не подумал, что сам может кого хочешь напугать.

— З-задрасте… — выдохнула девочка, пятясь.

Черт! Стахович натянул еще ниже кепку. Девчонка остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Мелкая совсем. Тонкая. В куртке нараспашку. Волосы растрепаны, глаза — красные, опухшие. Видно, долго взахлеб ревела.

Олег окинул ее быстрым взглядом. Лет… пятнадцать? Шестнадцать? Его девки так, кажется, в этом возрасте выглядели. Сейчас-то уже взрослые. Одной двадцать шесть, другой — двадцать. На уме одни тусовки и тряпки. Он их упустил.

В груди неприятно дернуло.

— Я… к тёть Лесе… — сбивчиво сказала она, всё ещё глядя на него с опаской. — Она… она дома?

Стахович кивнул. Голос решил пока не использовать. Он-то понимал, как легко узнать того, чья рожа на тебя смотрит из каждого утюга. Впрочем, с почти суточной щетиной, в обычных джинсах, поло и кепке, он мало походил на тот образ, в котором люди привыкли видеть президента.

Сверху послышались быстрые шаги.

— Ксюша? — голос Леськи дрогнул еще на первой букве.

Она спускалась почти бегом, цепляясь за перила. Увидела девочку — и на секунду остановилась. Как будто сердце пропустило удар.

— Тёть Лесь… Ничего? — тихо спросила девочка с надеждой. Леська покачала головой.

— Нет, милая… — прошептала. — Ничего пока…

Девчонка кивнула. Видно, особо и не надеясь на