Исступление - Мег Смиттерман

к молитвам и не люблю их. Я слышала гимны только в похоронных бюро. Я обращалась к так называемому «Богу» только в моменты глубочайшего отчаяния, когда вселенная, казалось, была готова забыть обо мне и позволить провалиться сквозь трещины в какую-то бездонную пустоту внизу. Но он так и не сделал ничего, чтобы мне помочь.

Я не могу участвовать в молитве. Я не знаю слов. Я позволяю молитве омывать меня, пока ее темп ускоряется. Голоса сестер становятся глубже, громче.

Я оглядываюсь со смутным чувством дискомфорта. Глаза каждой женщины крепко зажмурены, губы движутся в такт, в уголках ртов у некоторых выступила слюна. Эти женщины молоды и стары, хрупки и полны здоровья, некоторые прекрасны, другие не очень, и все они объединены этим единственным действом.

Кажется, что поклонение длится вечность.

Отблески огня пляшут.

Снаружи трапезной тьма заполняет окна. Мне начинает казаться, что здесь тесно, жарко, слишком душно, пока давление в груди не становится невыносимым.

Я не могу дышать.

Я уже готова отпустить руку Ирены, вырваться из этого неразрывного круга и пробраться наружу, чтобы отчаянно глотнуть свежего прохладного воздуха, как вдруг песнопение становится сбивчивым. Неистовым. Слова больше не произносятся в унисон. Некоторые сестры бормочут словно сами себе, опустив подбородки на грудь. Кто-то повышает голос, почти переходя на визг в этой густой духоте. Другие теперь молчат, и по их искаженным лицам текут слезы. Это какофония. Диссонирующая слуховая свалка, тошнотворная в своей суматохе, в том, как эти женщины, кажется, охвачены ею, бьются в конвульсиях, хватаются за лица и животы, рвут на себе волосы.

Я оцепенела, застыв в этаком брезгливом благоговении, внезапно осознав, что понятия не имею, чем занимаются сестры и чего требует от них их божество. Может случиться все что угодно. Я слышала много историй о фанатиках и культах... В любую секунду кто-нибудь из сестер может схватить нож и полоснуть себя по коже, или вонзить его в плоть соседки.

Рот наполняется слюной, и я сглатываю эту вязкую влагу.

Я отпускаю руки сестер и вцепляюсь в скамью до побеления костяшек, заставляя себя встать. Убраться отсюда. Ни одна домашняя еда этого не стоит. Мне слишком жарко, голоса повсюду и вокруг, они сверлят мне уши. Измученные крики, рыдания. Я закрываю глаза, и все, что я слышу, — это боль, страдания... а затем вижу кое-что до боли знакомое, воспоминание, более яркое, чем когда-либо прежде.

Я вижу переломанные тела. Я чувствую запах крови. Кровь на моих ботинках, кровь в моих волосах. Я чувствую, как липкая кровь склеивает пальцы. Кровь, капающая с их разорванных кусков. Кровь, горячая, терпкая, влажная... воспоминание об оборванных голосах.

Они это заслужили. Они это заслужили.

Внезапный и чувственный голос проникает в мой разум. Он гудит внутри меня, поглаживая каждый нерв, поджигая меня изнутри. Этоон. Я знаю это с тошнотворной уверенностью. Моя тень, пылающая жаром умирающей звезды в моей груди.

МИДОНИЯ.

Я резко вдыхаю, когда голос вторгается в меня, и мое собственное имя резонирует в голове. Я никогда раньше не слышала, чтобы он говорил словами. Он всегда звал меня через чувства или через далекую мелодию сна. Это новое ощущение от его голоса, непристойного и скользкого, тянется по моей коже. Нечто невидимое ласкает мою покрытую испариной шею, в то время, как ищущие пальцы скользят вверх под мое платье...

ТЫ ПРИШЛА КО МНЕ.

Желудок сводит спазмом, и я извиваюсь, пытаясь освободиться от голосов сестер, от их шумных причитаний, подавляющих все мои чувства. Но я не могу это остановить. Я в ловушке этого поклонения, этого безумного пыла, не в силах вырваться. Я не могу говорить, не могу двигаться, не могу никак протестовать. По позвоночнику стекает холодный ужас.

Что они собираются делать?

Невидимые кончики пальцев сжимают мои бедра, впиваясь в разгоряченную кожу.

Чтоон собирается делать?

Песнопение резко обрывается.

Как и голос в моей голове: его эхо исчезает, его присутствие рассеивается, словно облака, выжженные солнцем.

Я открываю глаза и прихожу в себя.

Все женщины в комнате сидят совершенно неподвижно, с идеально прямыми спинами. Тишина звенит в ушах. Это не успокаивает и даже не приносит облегчения. Но это лучше, чем их нечеловеческий бред. Это лучше, чем чувствовать себя в ловушке собственного тела, наполовину сведенной с ума этими песнопениями.

Я неохотно поворачиваюсь к Ирене, но ее взгляд прикован к чему-то далекому. К чему-то такому, чего я никак не могу увидеть. К ее божеству? Ее Скорби?

Подобно выдоху, напряжение покидает комнату. Жара спадает. Кажется, даже пламя в очаге становится меньше, и все присутствующие обмякают. У меня такое чувство, будто некое присутствие покинуло это место, и теперь мы здесь одни, мы — смертные. Сестры моргают, переглядываясь друг с другом, с выражениями полного и абсолютного благоговения на лицах. Словно все они узрели видение Рая и теперь знают, что он реален.

Ирена поворачивается ко мне, кладя руку мне на плечо. Она должна понимать, как пугающе звучат сестры во время молитвы, как они выглядят. Это поклонение меньше похоже на церковную службу и больше — на бред одержимых, но я ничего не говорю. Мне нужно сваливать отсюда к чертовой матери после ужина. Действительно ли мне так нужно спать в этой прекрасной мягкой постели? Действительно ли я этогохочу?

— Давайте поедим, — говорит одна из сестер.

— Давайте поедим, — произносит другая, а затем еще одна. Словно мягкая волна, словно первый теплый румянец весны, их голоса возвышаются в своей нежности: — Давайте поедим.

Только сейчас я замечаю, что стол уже накрыт. Здесь есть хлеб, сыр, странное мясо и еще более странные фрукты. Несмотря на остаточную тревогу, мой желудок сводит не от страха, а от голода.

— Давайте поедим, — говорит Ирена, пожимая мое плечо, прежде чем наполнить свою тарелку предложенными угощениями.

Я молчу. Сказать нечего, и я не уверена, что смогла бы заговорить, даже если бы захотела. Все это слишком жутко, слишком нереально, почти как во сне. Уж лучше я набью желудок, а потом обдумаю все это в кабине корабля, который знаю слишком хорошо: каждый его изгиб и угол, лязг, с которым мои ботинки ступают по рифленым металлическим полам, мурлыканье ее двигателя при входе в атмосферу, ее тихий дрейф между звездами. Я знаю ее как подругу, как любовницу, как продолжение моего собственного тела.

Я знаю, как выглядит кровь, пачкающая ее стены. Я знаю, как это выглядит, когда череп разлетается о внутреннюю обшивку, я знаю, как выглядит раздавленный мозг, я знаю, как звучит человек,