Рыцарь-ворон - Диана Крымская

дамами, поразило Эдель; она и представить себе не могла, что станет предметом пересуд, да еще таких грязных. Оказывается, и ее величество, да и весь двор, были уверены, что баронесса Карлайл, притворяющаяся такой скромной и тихой вдовой, и сэр Лайонел Мэтлок – любовники. Хихикая и отпуская весьма недвусмысленные шуточки, троица перемывала косточки мадам Карлайл и Лайонелу и злословила об их отношениях. Королева старалась больше всех и больше всех веселилась и смеялась, что особенно возмутило Эдель, – ведь буквально два часа назад ее величество с таким вниманием, с такой искренней поддержкой выслушивала рассказ своей протеже!

Эдель сначала хотела ворваться в беседку и потребовать у королевы и ее дам немедленно прекратить их мерзкий разговор. Но здравый смысл пришел ей на помощь и убедил уйти незаметно. В конце концов, королева была слишком юна; Эдель вспомнила себя в пятнадцать лет: она тоже была глупенькой девчонкой, с удовольствием готовой перемыть кому-нибудь косточки.

Она уже повернулась и пошла по тропинке, как вдруг услышала, что сплетницы начали обсуждать ее сына... Она снова остановилась, – но лучше б этого не делала. Это был еще больший удар.

«Говорят, у мальчишки с головой не все в порядке», – сказала одна из дам.

«Да-да, – подтвердила вторая, – я слышала, что он с рождения такой. Придурок, да еще и глухонемой. Бедненькая мадам!»

«Бедненькая не мадам, а Филипп де Буажи, – томно протянула королева. – Кто знает, какие дети родятся у нашего прекрасного герцога от баронессы?.. – И строго добавила: – Но вы обе должны молчать, помните об этом! Никто из женихов мадам Карлайл не должен узнать, что ее сын – дурачок!»

«Конечно, конечно, ваше величество!» – хихикая, отвечали дамы.

Эдель же стремглав бросилась к себе, в отведенные для нее их величествами покои. И там, отослав служанок и упав прямо на пол, разразилась рыданиями...

...Она не была столь уж наивна, она сталкивалась, и не раз, и с ложью, и с лицемерием; но внимание и сочувствие королевы казались ей совершенно искренними, и Эдель почувствовала себя глубоко разочарованной, разгневанной и оскорбленной. Да, возможно, в ее отношениях с Лайонелом можно было усмотреть тайную связь. И не было ничего странного в том, что это стало предметом злословия и насмешек. Но мысль о том, что пересуды двора, да еще такие грязные, коснулись Дика и его несчастья, была невыносима.

Была минута, когда она готова была бежать обратно в сад, найти королеву и ее дам и надавать всем троим пощечин. Остановило ее лишь осознание того, к каким последствиям это может привести, – в первую очередь, не для нее самой, а для сына. За оскорбление, нанесенное ее величеству, ее могли бросить в тюрьму... или же вынудить выйти замуж, но уже не по ее воле, а по воле короля и королевы. А то, что разъяренная королева найдет для Эдель такого мужа, с которым та будет глубоко несчастна, не подлежало сомнению.

И Эдель, конечно, никуда не пошла и ничего не сделала. Она осталась у себя; и такой, уже не рыдающей, но с красными глазами и опухшим лицом, и нашел ее сэр Лайонел.

Она рассказала ему все – о разговоре с королевой, о подслушанных сплетнях... Она так давно ни перед кем не изливала душу, она привыкла скрывать все в себе; и, пожалуй, Лайонел был единственным, кто мог понять ее, – почти до конца.

Лайонел слушал сбивчивый, взволнованный рассказ, не перебивая. Он был мрачен и, как вскоре заметила Эдель, сильно навеселе.

– Мне жаль, миледи, – вот что сказал он, когда она умолкла. – Не знаю, кто распустил эти слухи о вашем сыне... Наверное, кто-то из слуг, которых вы взяли с собой из Карлайла.

– Наверное, – согласилась Эдель. – Но, кто бы это ни был, когда я узнаю его имя, ему не поздоровится.

– Бросьте, – махнул рукой Лайонел. – Поздно наказывать кого-то за длинный язык, когда сплетни расползлись. Лучше скажите: кого из норманнов вы выбрали себе в мужья? Де Буажи?

Эдель вздрогнула.

– Я... я еще не решила окончательно. К тому же, все решится на завтрашнем турнире...

– О, миледи, каков будет его исход, не сомневается никто! – зло рассмеялся он. – Де Буажи самый сильный из претендентов, его победа очевидна. К тому же, королева посоветовала его вам. А ее совет равносилен приказу.

– О, нет. Мне так не показалось. Она просто сказала, что этот выбор будет наиболее удачен...

– Удачен, – усмехнулся Лайонел. Эдель устало пожала плечами:

– Мне все равно. Один норманн или другой...

– Не выбирайте Буажи, – вдруг произнес Лайонел. Перед внутренним взором Эдель вдруг предстало надменное красивое лицо любимца короля, – со шрамом, пересекавшим лоб и бровь, и она вновь вздрогнула. Почему-то она была почти уверена, что ворон – де Буажи... Она вся подалась к нему:

– Вы что-то узнали? Это... это он?

Лайонел тотчас понял ее и покачал головой:

– Увы. Я спрашивал везде, где мог. Осторожно, как вы настаивали. Да, кто-то что-то слышал про рыцаря, носившего знак ворона. Говорят, был такой. Один из самых жестоких. Но истинное его имя никому не известно. – Он развел руками: – Кошелек, который вы мне дали, миледи, опустел напрасно.

– Но вы сказали – не выбирать Буажи. Почему?

– Потому что он похож на того рыцаря-ворона. Этот шрам на его лбу...

– О, да, – прошептала Эдель, поеживаясь.

– ...Возможно, он оставлен моей стрелой. – Лайонел нервным движением оттянул воротник своей куртки, словно тот душил его.

– Вы так думаете?

– Почти уверен. – Он откашлялся и спросил: – К тому же, вам не кажется странной настойчивость, с какой сватает его вам королева?

– Не знаю. Не услышь я того разговора, я бы так и думала, что она делает это от чистого сердца...

– Но вы слышали. Она лжива и, мне кажется, хочет посмеяться над вами.

– И кого же, по-вашему, мне следует выбрать?

– Де Турнеля.

– Он чересчур много выпивает и, как сказала ее величество, болен чем-то заразным...

– Опять вы верите королеве! – Лайонел в досаде топнул ногой. – Она лжет и здесь. Де Турнель ничем не болен, уверяю вас. Здоров как бык. А что он пьет – так разве не все пьют? И ваш отец пил.

Это была правда. Но Эдель не любила, когда так говорили об ее отце, и укоризненно посмотрела на собеседника:

– Не смейте. Мой отец был хорошим человеком и достойным рыцарем.

– Я с этим не спорю. Лишь хочу, чтоб вы