Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

— Я мог вообще оставить тебе меньше, — добавил Геннадий, заметив это движение. Он откинулся на спинку стула, словно наконец добрался до самого существенного. — А ты вместо спасибо ходишь по людям и выставляешь меня непонятно кем. Вчера на рынке уже всем устроила.

Людмила медленно подняла на него глаза. Вчера она не знала о предоплате, не созывала торговцев, не приглашала Веронику и не выбирала разговор у закрытого кабинета, но он уже рассказывал случившееся так, будто всё это организовала она. На кухне было тепло, у окна стояла новая ваза, за дверью продолжал работать телевизор, и среди этого обычного домашнего порядка ей вдруг стало совершенно ясно, что Геннадий готов говорить так сколько угодно. Ему не нужно было, чтобы она поверила. Он рассчитывал, что ей станет стыдно продолжать.

— За что я должна тебя благодарить? — спросила Людмила. Она держала ладонь на застёжке сумки и чувствовала под пальцами холодный металлический край. — За то, что ты вчера назвал меня воровкой перед Зоей? Или за то, что сейчас даже не отвечаешь, где деньги?

— Я тебя воровкой не называл, — быстро произнёс Геннадий. Он наклонился вперёд, и Людмила увидела, как охотно он ухватился за слово, которого действительно не произносил. — Вот не надо мне приписывать. Ты сама всё доводишь до крайности, а потом обижаешься.

Она ещё несколько секунд смотрела на него, потом встала. Стул задел ножкой плитку, и Вероника повернулась от окна, явно ожидая продолжения. Людмила взяла чашку, завернула её в полотенце и сказала, что пойдёт собирать одежду. Геннадий ничего не ответил, только снова достал телефон. Ей было больно именно от этой лёгкости: он мог закончить разговор одним движением, оставив ей и мокрые коробки торговцев, и Галин ожидательный взгляд, и необходимость объяснять всем, что она не получила никаких денег.

Наверху дверцы гардеробной были распахнуты, а её вещи сдвинуты на одну сторону. На освободившихся полках лежали аккуратные стопки светлого белья, висели несколько платьев в тонких чехлах; Людмила старалась не смотреть на них дольше, чем требовалось, чтобы найти своё. Она достала оставшийся плотный чехол, повесила в него блузки и жакет, отдельно сложила кардиган, который принесла из прихожей. Руки постепенно перестали дрожать от простых повторяющихся движений. Здесь ещё пахло знакомым средством для белья, и от этого временами возникало нелепое ощущение, будто она просто собирается в поездку и потом вернётся разбирать шкаф дальше.

В нижнем ящике нашёлся мамин платок, завёрнутый в тонкую бумагу. Людмила вытащила его, проверила, не зацепилась ли бахрома за край, и положила в свою сумку, поверх квитанций. Рядом лежала старая коробочка с запасными пуговицами, которую она оставила: часть вещей Геннадия ещё могла потребовать починки, и она вдруг рассердилась на себя за то, что даже сейчас продолжает об этом думать. Людмила закрыла ящик, взяла приготовленное и отнесла к лестнице. Спускаться с одеждой на плече было неудобно, но просить Веронику помочь она не стала.

В маленькой комнате возле кладовой стояли коробки с семейными альбомами и Кириными школьными вещами. Их перенесли сюда ещё до развода, когда разбирали верхний шкаф, и на одной крышке Людмила узнала Геннадиеву надпись про фотографии его родителей. Она открыла две коробки, убедилась, что сверху лежит то же, что раньше, и достала тонкий альбом со своими детскими снимками. Остальное принадлежало их общей жизни: Кира на школьных праздниках, старые поездки, родственники, которых давно не было. Увезти всё сразу, не спросив дочь и не разобрав, кому что нужно, Людмила не хотела, а в новой квартире пока негде было даже нормально поставить привезённое.

— Эти коробки мы с Кирой заберём после разбора, — сказала она Геннадию, позвав его к лестнице. Людмила нашла маркер и крупно подписала две крышки, чтобы их не приняли за вещи на выброс. — Здесь её школа, альбомы, ваши с ней фотографии. Пусть пока стоят в сухой комнате. Если понадобится переставить, позвони мне.

— Стоят и стоят, — ответил Геннадий, остановившись на нижней ступеньке. Он посмотрел на надписи и кивнул в сторону коробки со снимками своих родителей. — Только эту не увози. Там мои старые фотографии тоже, я потом посмотрю.

Вероника вышла из кухни с телефоном и спросила, долго ли ещё придётся держать здесь чужие вещи. Геннадий сказал, что альбомы можно оставить, они никому не мешают, и в его голосе наконец прозвучала та определённость, которой Людмила не смогла добиться для своей одежды. Она не стала спорить из-за слова «чужие», закрыла крышки и подвинула коробки к стене. Ей хотелось поскорее выйти на воздух, но оставалось собрать пакеты из прихожей и проверить, не забыла ли она что-нибудь наверху. Людмила прошла по комнатам ещё раз, уже без попытки задержать взгляд на знакомых местах.

Когда она несла последний пакет, Геннадий придержал входную дверь. Людмила остановилась возле порога, перехватила ручки поудобнее и увидела, что он ждёт возможности сказать ещё что-то без Вероники. На улице подмораживало, от ступеней тянуло холодом, и ей приходилось стоять боком, чтобы пакет не задевал косяк. Геннадий смотрел на приготовленные у машины вещи с недовольством, как будто их количество подтверждало, что она забирает слишком много. Потом он перевёл глаза на неё и заговорил тише.

— Ты хоть понимаешь, чего добиваешься? — спросил он. Геннадий потянул дверь на себя, прикрывая их от тёплого воздуха прихожей. — Если начнёшь из меня всё вытаскивать, мне самому жить будет негде. Тебе этого хочется?

— У тебя квартира есть, — ответила Людмила. Она уже поставила пакет на ступеньку и теперь смотрела на него спокойно, потому что эту часть их жизни знала слишком хорошо. — Та, которую ты ещё до свадьбы купил. Она никуда не делась, Гена.

Он недовольно дёрнул щекой и сказал, что Людмила прекрасно понимает, о чём речь. Она не стала уточнять, чем небольшая квартира хуже её нынешней, и не принялась перечислять, что у него осталось. Подняла пакет, дошла до машины и уложила его на заднее сиденье, рядом с одеждой в чехле. Геннадий вернулся в дом раньше, чем она закрыла багажник. Людмила несколько мгновений стояла, глядя на входную дверь, затем села за руль и положила руки на холодный обод, дожидаясь, пока сможет ехать без торопливости.

На рынок