Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

собой. В ушах отдается отчаянный хриплый вздох. — Она все еще листала альбом. — Как будто ты судорожно хватаешь ртом воздух, задыхаясь у всех на виду. Задушенный жизнью и чьими-то подлыми, эгоистичными решениями.

— Джорджия, — прошептал я.

У меня в животе все завязалось узлом, а сердце сжалось от того, сколько горечи, боли и гнева содержалось в ее словах. Сейчас мы смотрели на фотографию с красной дорожки на премьере «Крыльев осени», где Дамиан обнимал жену за талию, как трофей. Ее улыбка на снимке была ослепительной, но взгляд — тусклым и совершенно пустым. Джорджия замерзала прямо у меня на глазах, на каждой следующей фотографии чуть холоднее, чем на предыдущей.

— Самое страшное, — проговорила она, чуть тряхнув головой и насмешливо улыбнувшись, — что далеко не всегда понимаешь: этот внутренний всхлип — первый признак того, что тебя убивают. Или ты сам себя убиваешь. Не замечаешь происходящего, пока воздуха для дыхания становится все меньше и меньше. Слышишь свой судорожный вдох и убеждаешь себя, мол, ты еще не сломался — ты еще дышишь. И значит, все еще можно исправить. И ты продолжаешь бороться за каждый вдох. За тот воздух, который еще остается. — Глаза Джорджии заблестели от слез, но она запрокинула голову, чтобы их сдержать, и продолжила листать альбом. — Продолжаешь барахтаться и бороться, ведь эта фатальная, глубоко укоренившаяся в тебе тварь, называемая любовью, категорически не желает отдать концы с одного выстрела. Это было бы слишком уж милосердно. Настоящую любовь нужно задушить своими руками, долго-долго держать под водой, пока она не перестанет брыкаться. Это единственный способ ее убить.

Джорджия листала альбом дальше: калейдоскоп красочных снимков, которые она наверняка отбирала с особой тщательностью, чтобы отправить Скарлетт и создать иллюзорную ложь о счастливом браке.

— И когда ты наконец понимаешь, что произошло, когда прекращаешь бороться, то оказываешься уже на такой глубине, откуда просто не выплыть к поверхности. Тебе уже не спастись. А зрители смотрят, зрители говорят, мол, надо стараться и выплывать, ведь это всего лишь разбитое сердце, но тот крошечный огонек, который еще остается от твоей души, он слишком слаб. Ему не пробиться сквозь толщу воды. И ты встаешь перед выбором: либо сдаться и умереть, и тогда тебя назовут слабой, либо научиться дышать под водой и превратиться в бездушное чудовище. В Снежную королеву.

Джорджия остановилась на последней фотографии в альбоме. Еще одна кинопремьера, состоявшаяся за два месяца до смерти Скарлетт. Остальные страницы были сокрушительно пусты.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Вообще-то, я человек мирный, но, попадись мне сейчас Дамиан Элсворт, я бы избил его в мясо.

— Клянусь, я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, как он. — Я выжимал из себя каждое слово, надеясь, что она мне поверит.

— Я не говорила, что это он сделал мне больно, — прошептала Джорджия и нахмурилась в замешательстве.

В дверь позвонили, и мы оба вздрогнули от неожиданности.

— Я открою, — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Я сама. — Джорджия резко вскочила, альбом соскользнул с ее коленей, и она бросилась к двери, легко лавируя между коробками и стопками фотоальбомов.

Когда я вышел в коридор, Джорджия уже расписывалась за посылку. Если бы я не сидел рядом с ней, то никогда бы не подумал, что еще минуту назад она чуть не расплакалась, изливая мне душу. Улыбка Джорджии буквально сияла, пока она вела вежливую беседу с курьером.

Тот вручил ей большую картонную коробку, которую ей пришлось обхватить двумя руками. Джорджия попрощалась с курьером, закрыла дверь бедром и поставила груз на столик в прихожей.

— Это из нотариальной конторы, — сказала Джорджия с такой счастливой улыбкой, что я на миг испугался, уж не сошла ли она с ума. Никто так не радуется посылкам от нотариуса. — Подожди полминутки, мне нужны ножницы.

— Вот, держи. — Я достал из кармана свой верный многофункциональный нож и выдвинул лезвие. — Ты вроде бы говорила, что сделка по мастерской завершится через две недели.

Мне не терпелось увидеть ее новые работы.

— Спасибо. — Джорджия взяла нож и с детским ликованием разрезала скотч на коробке. — Это не для мастерской. Она присылает мне что-нибудь каждый месяц.

— Нотариус?

— Нет, прабабушка, — сказала Джорджия, открывая коробку. Я никогда раньше не видел, чтобы она улыбалась так искренне и лучезарно. — Скарлетт оставила распоряжение и подарки для меня. Пока что посылки приходят примерно раз в месяц, но я не знаю, сколько их будет.

— Это круче всего, что я слышал.

Джорджия вернула мне нож, и я убрал его обратно в карман, убедившись, что лезвие защелкнуто до упора.

— Да, — согласилась она, вынимая из конверта открытку. — «Дорогая Джорджия, теперь, когда меня нет, тебе придется быть ведьмой вместо меня. Люблю тебя всем сердцем, твоя прабабушка».

Мои брови взлетели вверх при упоминании ведьмы. Джорджия рассмеялась и вынула из коробки остроконечную ведьминскую шляпу.

— Она всегда наряжалась ведьмой, когда раздавала детишкам конфеты на Хеллоуин. — Джорджия нахлобучила шляпу на голову и продолжила разбирать посылку.

Точно. До Хеллоуина ровно две недели. Время летело, дедлайн стремительно приближался, а я еще толком и не садился писать. Хуже того: у меня осталось всего полтора месяца с Джорджией, если я намерен сдать рукопись в срок. А я от своих намерений не отступал.

— Она прислала тебе ведьминскую шляпу и целую упаковку двойных батончиков «Сникерс»? — спросил я, заглянув в коробку, и вдруг почувствовал какую-то странную связь со Скарлетт Стантон.

Джорджия кивнула.

— Хочешь? — Она вынула из коробки батончик и помахала им у меня перед носом.

— Конечно. — Я хотел Джорджию, но был согласен и на конфету.

— Это были ее любимые шоколадные батончики, — сказала она, когда мы одновременно разорвали обертки. — Прабабушка говорила, что в Англии они назывались «Марафон». Ты даже не представляешь, на скольких страницах ее рукописей остались отпечатки пальцев, испачканных в шоколаде.

Мы с Джорджией вернулись в кабинет.

— Рукописей, отпечатанных на этой машинке.

— Да. — Она обернулась и пристально на меня посмотрела.

— У меня все лицо в шоколаде? — спросил я, откусив еще кусочек батончика.

— Ты должен писать книгу здесь.

— Так я и пишу. Я ни за что на свете не вернусь в Нью-Йорк без готовой рукописи. Иначе Адам просто не выпустит меня из самолета.

Адам звонил мне каждый день, но я не брал трубку. Если так пойдет дальше, он сам примчится сюда.

— Нет, в смысле здесь. — Джорджия указала на письменный стол Скарлетт. — В бабушкином кабинете. За ее столом. Где она написала начало.

Я растерянно моргнул и уточнил:

— Ты хочешь, чтобы я работал в