Бомбочка-Незабудка - Кэролайн Пекхам

Он зарычал от боли, пытаясь отпихнуть меня, и я вскочил на ноги, отбросив клеймо в сторону, где оно упало на неиспользуемые железнодорожные пути и исчезло в темноте.

— Значит, ты не закончишь работу? — позвал он, когда я снова отступил от его руки и нагнулся, чтобы поднять бумажный пакет, который я принес сюда с собой. — Не собираешься меня убить?

— Не сегодня, — сказал я, бросая бумажный пакет к его ногам, где он разорвался от удара, позволяя одной из бутылок воды укатиться от него, в то время как буханка коричневого хлеба выглядела просто жалко, провисая в середине, где она была немного раздавлена.

— Наслаждайся, — сказал я, отступая назад, пока оскорбления, которые он бросал в меня, эхом отражались от изогнутых стен и отскакивали прямо к нему.

Я поднимался по лестнице по две ступеньки за раз, ухмылка вгрызалась в мои щеки, когда я даже не потрудился осветить себе путь телефоном, наслаждаясь темнотой, когда яростные крики моего брата преследовали меня, и наслаждаясь тем фактом, что они не были достаточно громкими, чтобы достичь меня к тому времени, когда я добралась до самого верха. Это было слишком чертовски хорошо. Слишком чертовски поэтично.

Я широко распахнул дверь и плотно закрыл ее за собой, моя улыбка исчезла, когда тяжесть всего, что я потерял, снова навалилась на меня. Было хорошо и приятно превратить жизнь этого ублюдка в ад, но это не вернет мне мою репутацию, не вернет мне мою должность и уж точно ничем не поможет Олли.

— Вы уверены в этом, босс? — Голос Олли эхом отозвался в моей памяти той гребаной ночью, и я изо всех сил желал изменить ответ, который я ему дал.

— Конечно, уверен. Я когда-нибудь ошибался?

— Черт, — вздохнул я, тяжесть этой лжи повисла на моем языке и стала горькой на вкус, когда я был вынужден проглотить ее снова и снова. Так же, как я делал это ночь за ночью с тех пор, как это случилось. Ладно, тогда я еще не знал, что это была ложь. Но она оказалась худшей из всех, что я когда-либо говорил.

Я провел рукой по лицу, усилием воли изгоняя этих демонов, и направился наверх, чтобы попытать счастья в поисках ключа в последний раз. Если бы дело дошло до этого, я бы просто срезал с нее этот чертов ошейник, но ключ будет казаться менее очевидным, если только я смогу его найти.

Я вернулся в комнату, которая была комнатой моего брата, пока я не пришел украсть его жизнь, мой взгляд остановился на диване, где я трахал девушку, которой суждено было стать его невестой, и я пожевал внутреннюю сторону щеки, давая себе несколько минут пофантазировать над этими воспоминаниями.

Когда я вышел из тюрьмы, я страдал от самой тяжелой в мире формы синих яиц, и мне чертовски хотелось вонзить свой член в его невесту, какой бы она ни была, но, черт возьми, я был даже немного не готов к реальности моей маленькой русской секс—бомбы. Она была похожа на все мои грязные фантазии, обретшие плоть вместе со злым языком и диким духом, который звал меня к себе, словно распознавая во мне животное, как и я ее.

Я не мог выкинуть ее из своей чертовой головы. И я не мог перестать проклинать свою чертову удачу за то, что Дэнни удалось добраться до нее до свадьбы. Я не ожидал этого. Я полагал, что он дождется церемонии, и ей не придется видеть этого мудака, за которого меня заставили себя выдавать. Но было раздражающе ясно, что их короткого общения было более чем достаточно, чтобы испортить ее мнение обо мне.

Мне нужно было попытаться это исправить. Неважно, как отчаянно я хотел снова ощутить ее тело под своим, мне нужно было сначала снять с нее этот чертов ошейник и исправить то, что Дэнни сломал между нами. Но клеймо... даже мысль о нем вызывала во мне ярость такой силы, что я с трудом сдерживал себя. Но я разберусь с этим. Я заставлю ее тело чувствовать себя так хорошо для меня, что в конце концов воспоминания о той боли заменятся лишь удовольствием, которое я смогу ей доставить.

Я раздвинул шторы, впуская бледный дневной свет и хмуро глядя на облака, гадая, сделают ли они нам чертову передышку и позволят ли солнцу выглянуть в ближайшее время.

Комната Дэнни была скучного вида, аккуратной и опрятной, но я знал, что его лучше. Ублюдок всегда любил трофеи.

Я медленно передвигался по комнате, топая ногой по половицам и стуча кулаком по стенам, пока не услышал гулкий стук, сигнализирующий о скрытом пространстве под моей правой ногой.

Я опустился и впился ногтями в край половицы, вытолкнул ее из своего положения и нашел в ней именно то, что искал.

Там были часы и украшения, несколько пар трусиков от девушек, которых он, несомненно, трахал не один раз, и даже маленькая баночка с несколькими зубами, дребезжащими на дне.

Моя верхняя губа оттянулась, когда я поднял ее, но через мгновение улыбка появилась на моих щеках, когда я заметил маленький серебряный ключик, составляющий компанию окровавленным зубам.

Я схватил его, не обращая внимания на тошнотворное чувство в внутри, поскольку старался не прикасаться к зубам, и опустил банку обратно в тайник.

Я сделал движение, чтобы вытащить руку обратно, но мои пальцы нащупали что-то мягкое, спрятанное под следующей половицей, и я инстинктивно вытащил это, гадая, что еще он здесь припрятал.

Бледно—зеленый плюшевый кролик перевернулся в моей руке, из тех мест, где должны были быть глаза—пуговицы, свисали нитки шва, а на его маленькой жилетке не хватало всех пуговиц.

— Черт, мистер Баттонс, — пробормотал я, беря в руки игрушку детства, которую я так чертовски любил, когда я ходил малышом под стол. Я провел большим пальцем по безглазому лицу, и боль от старой раны, вызванной его потерей, эхом отозвалась в моей памяти.

— Где твои пуговицы, приятель? — спросил я его, осознавая. Дэнни забрал его у меня, когда нам было не больше четырех лет. Он забрал его и наблюдал, как я неделями плакал о нем перед мамой, в то время как наш папа говорил мне, что лучше бы мне пораньше узнать, что такое потеря.

— Ты всегда ненавидел этого ублюдка, когда