Цвет греха. Белый - Александра Салиева

где светятся знакомые отфотошопленные фотографии, затем на женщину, не узнавая её. Когда и как настолько быстро она успевает превратиться из миловидной домохозяйки в ядовитую кобру? Ведь даже не спрашивает меня, правда ли то вообще, просто выносит вердикт, обвиняя во всех грехах.

К тому же…

Как она сказала?

Что отец, что сын…

Путаться со шлюхами.

Она про… кого?

Догадаться не сложно. Я же превосходно помню, с какими пренебрежением и ненавистью она отзывается об Елене, едва о ней заходит речь в наш прошлый разговор наедине.

— Если вы сейчас о матери Айзека, то не думаю, что вы можете нас сравнивать, да ещё и в таком контексте, — единственное, о чём я могу ей сообщить наверняка.

И попадаю в самую точку.

— Ты ещё и условия мне ставишь? — гневно округляет глаза Фара. — Это земля моего прадеда! Вас обеих, лживых сучек даже в помине не планировалось, когда этот дом уже принадлежал моей семье, так что знай своё место и вспомни, что такое совесть!

Вдох-выдох, Нина…

Не стоит срываться. Уподобляться ей.

— Не думаю, что стоит оскорблять ту, кто вас уже никогда не услышит. Если Елена в чём-то и виновата, так только в том, что ей не повезло быть младшей сестрой вашего мужа, раз уж вы заговорили о ценностях семьи.

Я могла бы сказать куда больше. Но останавливаюсь на этом. Жду, когда в её глазах наступит осознание своей ошибки про суждения о матери Айзека. Вот только осознание приходит не к ней, а ко мне самой.

Чуть позже.

Сразу, едва…

— Так ты знаешь, — поджимает губы Фара.

— Знаю, — соглашаюсь с ней.

Если честно, не на такую реакцию я рассчитываю. Раз уж Фара давно в курсе о родственных отношениях Антонио о Елены, то почему она так говорит о ней? Прежде я считала, что это проявление ревности к своему мужчине, но выходит, что нет. Что же тогда?

— Кому ещё ты рассказала? — требует Фара.

Смешно, но я рассчитывала на её растерянность, а она посещает только меня.

— Рассказала… о чём? О том, что ваш муж усыновил своего племянника? Это что, столь огромная тайна? Не понимаю, кстати, почему. Что в этом постыдного?

Женщину передёргивает, будто я ей в глотку запихиваю лимон с солью, заливая сверху литром коньяка. Ещё секунда, и гостиную наполняет её истеричный хохот.

— Ты реально в это веришь? — сквозь нездоровый смех, выдавливает она из себя. — Что они просто брат и сестра?

Вот что тут верить или не верить, лично мне непонятно. Но долго гадать не приходится.

— Так ведь брат и сестра же, — хмурюсь я.

Громкость её истеричного хохота становится выше, а сквозь него, слышится невозможное:

— Это нихрена их не остановило!

Ступор. Мой. Полнейший.

— Не остановило? — всё ещё не понимаю я её.

Её смех берёт новую наивысшую ноту. И обрывается так же внезапно, как и начинается. Фара подлетает ко мне, словно собирается придушить, но вцепляется не в моё горло, а в подлокотники кресла, нависнув надо мной.

— Мой муж изменял мне с ней! Только с ней! Они трахались, как рождественские кролики! Дошло⁈ — со злостью выплёвывает мне в лицо Фара. — Трахались круглосуточно: и до того, как он женился на мне и моих деньгах, и после! Шлюха слиняла только тогда, когда поняла, что залетела. Стыдно стало от мысли, что все узнают, кто отец, когда её пузо вырастет. Но до этого момента, уверяю тебя, она ложилась под него так регулярно, что я едва ли я смогу вспомнить каждую позу, в которой я заставала их!

Пришедшее ко мне осознание… ужасает. Полнейший ступор, посетивший меня, никуда не девается. Наоборот. Кажется, он лишь развивается до такой степени, что мой организм отказывается отвечает за необходимость стабильно сохранять своё положение. Планшет выпадает из моих рук первым.

Верю ли я ей?

Такое не выдумаешь.

— Всё ещё считаешь, что я не имею право ничего говорить? — добавляет Фара.

Мне следует что-то ответить, но я не могу.

Да и что тут скажешь⁈

Хотя у кое-кого слова всё же имеются:

— Если кого-либо что-либо не устраивает, где дверь на выход отсюда, вы все в курсе, — доносится ледяным от возникшего у входа в гостиную Айзека.

Я не уверена в том, как много он слышит из нашего с Фарой общения. По непроницаемому выражению лица сложно понять. Айзек будто цепляет маску тотального равнодушия, за которой скрывает всё то, что он мог бы испытывать. Мои конечности всё ещё онемевшие, плохо поддаются моей воле, но супруг не интересуется, да и понятия не имеет о моём состоянии, когда оказывается около меня, утягивая за собой. Короткий рывок, и я на ногах. Фара остаётся в полушаге от нас, когда я развёрнута по направлению прочь из комнаты. Только сущее чудо помогает не запнуться на лестнице, пока мы стремительно поднимаемся по ней. Не протестую, не возражаю и не спорю такому самоуправству, граничащему с грубостью. Кажется, мне это и самой нужно. Чтоб Айзек взял надо мной контроль. Едва ли я сама способна сейчас анализировать и принимать самостоятельные решения. К тому же он определённо зол. Я не знаю, граничит ли степень его ярости с тем, что произошло с Элоисой или же с тем, что случается позже, с участием Фары. Я и не спрашиваю. Дверь в нашу спальню распахнута с пинка. Она звонко ударяется об стену и захлопывается в тот момент, когда я вздёрнута выше, подхвачена под ягодицы, плотно прижата спиной к ближайшей твёрдой поверхности.

— Айзек… — единственное, что успеваю сказать.

Меня затыкает жадный глубокий поцелуй. Такой же резкий и непримиримый, как и всё, что он сейчас творит.

— Нахер, — в грубой форме высказывает мне в губы всё с той же непримиримостью Янг. — Ничего не говори сейчас. Потом. Всё потом. Я не в состоянии с тобой разговаривать.

Супруг продолжает поддерживать меня на весу, но уже одной рукой, другая ладонь скользит по моему бёдру, вынуждая обхватить его ногами, затем проводит вдоль линии талии и ещё выше, по груди к плечу, от шеи к затылку. Его пальцы путаются в моих волосах и надавливают, чтобы новый поцелуй вышел куда более откровенным и долгим. Я с шумом втягиваю носом воздух, точно зная, что замещать ярость спонтанным сексом не самое лучшее решение в жизни, но едва ли эта проскальзывающая мысль надолго задерживается в моей голове.

Как же он божественно пахнет…

Чем-то терпким, мужественным, с привкусом пота. Тем естественным запахом, что сносит к чертям всё то, о чём я думаю