Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона - Лера Виннер

Вернон и правда не задумываясь вернулся в охваченный огнем Дворец, хотя никто и не посмел бы упрекнуть его в том, что он спасся сам. Он выводил других, зная, что его тело само излечит раны, которые стали бы для человека смертельными.

— Не тревожьтесь. Он просто поспит, — сказал мне Альберт, когда Дидан отнес графа домой.

Теперь он и правда спал, и сну этому шли вторые сутки.

Несколько часов я просидела рядом с ним, но после Гризелла тихонько позвала меня, чтобы встретить очередных гостей.

— Пока мы можем только ждать, — на мой немой вопрос Альберт ответил честно. — Дайте ему время, леди Стефания.

Отметины на лице и теле Рейвена и правда исчезали. Сначала я приняла это за иллюзию, обман собственного воспаленного ума, но оказалось, что так происходит исцеление дракона — то, на что людям требовались годы, свершалось за несколько часов. От нас требовалось только не мешать.

Невесть как пробравшаяся в спальню графа Муза с восхитительной уверенностью, хотя и не с первой попытки, запрыгнула на кровать и свернулась у его ног, доверив нам своих детей, и я не стала прогонять ее, оставила их вместе, возвращаясь к обязанностям хозяйки этого дома.

Нужно было встречать людей и принимать их благодарность. Отвечать на вопросы. Объяснять, что ничего непоправимого не произошло.

Постепенно моя внутренняя дрожь сменилась спокойствием, а все эти странные дела начали казаться привычными.

Съездивший в город Кристиан рассказал, что поле и правда сильно пострадало, но это не беда. Ближе к закату переодевшийся и умывшийся Дидан, не скрываясь, пролетел над ним, держа в руках целую бочку с диковинным, неизвестным людям содержимым. Увидев, что он поливает поле чем-то зеленоватым и хорошо пахнущим, не забывшие своей ошибки люди не посмели вмешаться, разбежались в суеверном страхе, но уже к ночи Мейвен гудел, потому что выжженная черная земля родила молодую траву.

Я отправила Джастина на мельницу, чтобы пригласить Эстебана и его семью к ужину, и в губернаторский дом Дидан пришел, также не пряча крыльев.

Он все еще держался немного настороженно, — как тот, кто привык быть гонимым, — хотя и знал, что вреда ему не причинят.

Спрашивать Полли напрямую я не посмела, но, когда мы вышли в сад, она объяснила сама:

— Он пытался притвориться человеком. Пытался жить, как человек. Если бы вы знали, леди Стефания, как больно ему было стягивать их веревкой и прятать. Но зато нашему сыну не придется.

Ее ладонь легла на заметно увеличившийся живот, так спокойно, так нежно, что мне захотелось обнять ее в ответ.

После того, как Дидан фактически спас землю и посевы, бояться им и правда было нечего.

Особенно — после того, как обозленные на драконов не за что-то, а по собственному невежеству люди увидели, с кем намеревались воевать.

К вечеру второго дня я не чувствовала под собой ног от усталости.

Альберт отправил меня спать, поклявшись, что меня непременно разбудят, если случится что-то важное, и я малодушно уступила, однако, приняв ванну и переодевшись, не стала ложиться в своей спальне.

В покоях губернатора было темно, — комнаты освещала лишь оставленная на столике высокая и толстая свеча. Погасив ее, я погладила сонно заворчавшую в ответ на мое появление Музу и устроилась на краю постели с другой стороны.

Вернон по-прежнему спал. Его грудь мерно вздымалась, дыхание было спокойным, а веки перестали дрожать.

Надеясь, что снится ему что-то приятное, я легла виском на самый край подушки, чтобы нечаянно его не потревожить, и тоже прикрыла глаза.

Альберт сказал, что он может проснуться сегодня. Или завтра. Или еще через два дня.

Дидан это подтвердил.

— Драконы сильны, леди Стефания. Они всегда сильнее, чем вам кажется. Особенно Черный дракон. Но драконы тоже бывают ранены.

Лорд Рейвен был ранен очень серьезно. Пусть ожоги и ссадины сошли, ему еще предстояло залечить душевные раны.

Сильный, умный, знающий цену людям, он все равно оказался поражен и уязвлен их злобой и мелочностью не меньше, чем я. Там, где Альберт, не раздумывая, пустил в ход когти, он продолжал верить в справедливость и наказание. В то, что есть вещи недопустимые, как бы ни был зол и разочарован.

Он искренне считал, что обиженная на него Клариса не имела права отыгрываться на мне. Что Патрик мог распускать слухи о нем и его жестокой природе, но не разбивать мне голову.

Мои собственные раны тоже затянулись за пару часов, — чудесный драконий эликсир в сочетании с настойкой Гризеллы сотворил чудо, — но об этом я думала в последнюю очередь.

Гораздо важнее было попытаться угадать, возненавидит ли меня Черный дракон, когда проснется.

Всегда сдержанно насмешливый, спокойный, непоколебимо уверенный, он уже потерял из-за меня голову один раз, в ту ночь, когда оставил на мне свою метку, не желая сдаваться собственным чувствам.

Теперь, когда он едва не обратил в прах десяток глупцов ради меня… Когда Альберту пришлось испачкаться в чужой крови… Когда тайна Дидана, — подобного ему, близкого по определению, — была раскрыта…

Захочет ли он увидеть меня, открыв глаза?

На этот вопрос у меня не было однозначного ответа.

Оставалось только проверить. Остаться рядом с ним, чтобы не пропустить этот момент, и тогда уже решать, что следует делать дальше: продолжать быть хозяйкой в его доме, пока не истек наш месяц, или спешно собирать свои вещи.

Задремав, я снова увидела солнце. Во сне оно было ярче, чем в то утро, и вставало из-за горизонта быстрее, как будто хотело испепелить нас. Поняв это, я испугалась и крепче вцепилась в черный гребень, не смея прятать лицо. Зная, что наказание за неподконтрольные и неумеренные чувства неизбежно, и я непременно сгорю за то, что не сумела остаться беспристрастной. До этой гибели в огне оставалось совсем немного, но Черный дракон поднял крыло, закрывая нас обоих, и пламя отступило, откатилось назад, уступая его воле.

Я вспомнила, какими упругими и вместе с тем твердыми были его крылья. Как я боялась порвать перепонку, спускаясь на землю, но она оказалась твердой и такой надежной.

Такой, что в ней наверняка можно было качаться, как в гамаке, не боясь упасть или навредить…

А потом губы Вернона ласково коснулись моих губ.

— Ния. Проснись.

Я глупо моргнула, возвращаясь к действительности. Потерла глаза, силясь отделить сон от яви. И тут же оказалась прижата к перине нависшим надо мной графом.

— Кажется, тебе снился плохой сон.

Он улыбался. Бледно, немного рассеянно, устало, как если бы