Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона - Лера Виннер

Корзина, забирать которую мне было вовсе не обязательно, всё еще висела на локте сестры Мирель, но та совсем забыла о ней. Прижала руки к груди, словно сама в один миг осиротела.

Я позволила ей придержать для нас дверь. Учтиво поблагодарила начальника тюрьмы и попрощалась с ним.

Мы в молчании дошли до тяжёлой, окованной железом двери, через которую мне предстояло навсегда покинуть это скорбное место, и лишь тогда я обернулась, снова встретила взгляд сопровождавшей меня женщины.

— Простите меня, сестра Мирель. С моей стороны немыслимая дерзость просить вас…

Я осеклась как раз вовремя, чтобы дать ей возможность вскинуть на меня лихорадочно блестящие глаза.

Она так надеялась на ещё одну минуту. На то, что я помедлю ещё немного, прежде чем переступлю этот порог в последний раз.

Выдержав идеальную по длительности паузу, я продолжила с приличествующим ситуации смущением:

— Мы обе с вами понимаем, что очень скоро мне понадобится помощь. Разумеется, мне есть к кому обратиться, и дети не будут лишены любви, но всё же у меня их теперь двое. Вы наверняка слышали о том, что в замке Теренваль в Мейвене к лету откроется школа пения…

— О да! — сестра Мирель перебила, забыв о приличиях, в такой восторг её приводила эта новость. — Даже в этих стенах об этом говорят немало. Школа, в которой будут преподавать лучшие актрисы, успевшие покинуть Королевский театр. Школа, обучение в которой для своих детей состоятельные господа будут оплачивать, а талантливые дети из бедных семей смогут учиться просто так. Огромные королевские дотации. Вы с графом Рейвеном делаете немыслимое!.. Вот только говорят, что ради этого вам самой пришлось оставить театр…

Она сбилась, поняв, как быстро и горячо говорит, и мне пришлось спрятать улыбку.

К счастью, в эту минуту её можно было выдать за радость, возникающую во мне, как и во всякой женщине, при упоминании любимого супруга.

— Я оставила театр ради возможности быть со своим мужем. Мы не хотели откладывать рождение наследника, да и школа стала для меня настоящим воплощением мечты.

Моя скорая беременность для нас обоих стала великолепным, хотя и ожидаемым подарком.

— Ты ведь скажешь мне, когда будешь готова к этому? — спросил меня Вернон дождливой сентябрьской ночью.

— Я уже готова, — ответила я тогда.

Ребёнок, которого мы с таким благоговением ждали, был больше, чем еще одним Чёрным драконом. Больше, чем первенцем. Он стал вершиной и следствием нашей любви. Тем чудом, которое мы сотворили друг для друга и для мира вместе.

Сестра Мирель кивнула, и она в самом деле понимала, что я имею в виду.

Этот момент идеально подходил мне, чтобы продолжить.

— В связи с открытием школы у меня будет много хлопот. Наш управляющий, Альберт, полудракон, и многое он взял на себя, но, признаться откровенно, ещё одни руки пришлись бы кстати. Если бы рядом был кто-то, в чьей честности я уверена. Кто-то, кому я смогу при необходимости доверить детей. Не подумайте дурного, у меня есть помощницы, но у каждой из них есть и другие заботы: у одной недавно родился сын, другая только что вышла замуж. Поэтому я осмеливаюсь спросить, не согласитесь ли вы на время оставить своё самоотверженное служение здесь, чтобы помочь мне? Знаю, что денег вы не возьмете, но я готова сделать щедрое пожертвование вашему монастырю в благодарность за вашу любезность. Мне безмерно неловко, но, боюсь, мне без вас не обойтись.

Все, что я говорила, не было откровенной ложью, но каждое слово она с легкостью могла бы если не опровергнуть, то хотя бы поставить под сомнение.

Могла бы, если бы захотела.

На деле же глаза сестры снова начали становиться ярко-алыми и, казалось, слабо засветились в темноте.

Мы обе понимали, что я всего лишь давала ей благовидный предлог. И, разумеется, щедрые отступные для монастыря за то, чтобы мать-настоятельница о ее существовании забыла.

Не зная, как девочка-полукровка, одаренная такой красотой и настолько добрым сердцем, оказалась за высокими каменными стенами, я могла лишь догадываться, что судьба ее была незавидной. И тем сильнее мне хотелось предложить ей шанс на свободу, право выбирать самой, где жить, какими принципами руководствоваться и кого любить.

В каком-то смысле я брала на себя слишком большую ответственность. Возможно, даже совершала зло, сбивала ее с выбранного пути. Однако путь этот заведомо не предполагал ни привязанности к чужим брошенным детям, ни живого интереса к школам пения.

Оставляя ей возможность отказаться, я испытывала определение любопытство: ответит ли она согласием, сделав вид, что приняла мою просьбу за чистую монету? Ответит ли отказом и суровой отповедью?

Губы сестры Мирель плотно сжались, обнажая белоснежные клыки.

— Мне потребуется уведомить начальника тюрьмы о своём незамедлительном отъезде. Вещей у меня немного, но я должна сразу написать в монастырь и попросить мать-настоятельницу прислать сюда другую сестру милосердия.

Не отказываясь от своего монашества напрямую, она прощалась с ним так просто и с такой сосредоточенной готовностью, что на моём лице всё-таки расцвела улыбка:

— В таком случае, мы с малышкой дождёмся вас в экипаже. Не хочу, чтобы она больше необходимого задерживалась в этих стенах.

Сестра Мирель… Или просто Мирель, так сразу я не готова была ответить, серьёзно кивнула и, не задумываясь передала мне корзину, помогла повесить её на локоть, открыла перед нами дверь, будто отпустила на свободу, а сама быстро пошла обратно.

Я не стала оглядываться и гадать, вернется она или в последний момент передумает.

Я знала, что она придёт.

Мой экипаж остался прямо за воротами, и, заметив моё приближение, коротавший время в ближайшем трактире кучер поспешил навстречу.

— Ничего себе, леди Рейвен!..

Он сдвинул капюшон своего плаща назад, чтобы удостовериться в том, что видит, и я ответила ему ещё одной улыбкой:

— Всё так, Гастон. Сейчас мы…

Договорить я не сумела, потому что вслед за кучером из трактира вышел Вернон. Лишь теперь я заметила, что его конь был привязан рядом с нашей лошадью.

Гастон сделал несколько шагов назад, оставляя нас наедине. Не отводя от меня взгляда, Вернон кивнул ему, давая понять, что стоять на улице под снегом не обязательно, и он может вернуться в тепло.

В отличие от него, согретого внутренним жаром дракона, и меня, разделивший такой же жар с нашим ребёнком, Гастон был человеком и мерз зимним вечером.

К тому же, так мы могли говорить без свидетелей,