Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Серьёзно? И давно? — искренне удивляюсь я, и тут же получаю замечание от Валерьянки за то, что перебила гида.

Лукин, наученный моим горьким опытом, отвечает почти шёпотом, склонив голову к моей:

— Лет с тринадцати ещё. У меня брат играл, и я тоже как-то втянулся. Но я за орду, а не за альянс.

— А почему? — удивляюсь я.

В моём понимании альянс — добро, а орда — зло. Но не так давно я и ашек абсолютным злом считала, а теперь выяснила, что ботаники — тоже люди, только другие. Как инопланетяне из далёкой галактики.

— У орков пассивный бонус к урону и хорошая регенерация, — пожимает плечами Боря. — Да и вообще, у орды гильдии более сплочённые, ты не знала?

Вообще-то, не знала и считаю, что всё обстоит совершенно наоборот, поэтому до конца экскурсии мы спорим, но так и не приходим к консенсусу. Дискуссия продолжается и в гардеробе, во время ожидания курток, и на парковке, пока класс в полном составе топает к остывшему за два часа автобусу.

— Зато ни один орк не может быть паладином, потому что орки не верят в свет, а для паладина свет — основной источник силы! — привожу я очередной аргумент, поднимаясь в автобус следом за Борей.

За то время, что мы провели в планетарии, успело совсем стемнеть. Дни давно перестали быть длинными, и сумерки отвоёвывают положенное им зимой время.

— А зачем им свет? — оборачивается Лукин. — Ты видела, какие из орков чернокнижники?

— Видела, — фыркаю я. — Даже, между прочим, била парочку в ПВП[2].

Боря, разумеется, тоже бил паладинов, чем тут же хвастается, чтобы опровергнуть моё мнение о неполноценности расы орков на фоне людей. Продолжая спорить, он даже добирается вместе со мной до задних сидений. Обсуждение игры продолжается ещё полчаса, но потом сходит на нет, и Лукин возвращается на своё место впереди, где его уже заждалась Юля Власова, а я остаюсь одна.

Одноклассники беспрестанно и очень заразительно зевают. Водитель гасит свет в салоне, чтобы дать уставшим за день школьникам вздремнуть в дороге. После такого количества ярких впечатлений я тоже не отказалась бы уснуть, но на задних сиденьях холодно. Сую руки в карманы и смотрю, как за окнами автобуса мелькают дорожные фонари и яркие точки дорожной разметки.

Большинство ашек засыпают почти сразу же, словно попугайчики, клетку которых накрыли тканью. Откуда-то с передних сидений доносится негромкое похрапывание Валерьянки. Впереди, положив голову на плечо Леваковой, сопит Хмыловский. Кажется, вообще все, кроме меня и водителя, видят сны. Шуршат колёса, и автобус покачивается, как пароход на морских волнах.

Если уснуть сейчас, мне, наверное, приснятся галактики, планеты и звёзды, о которых рассказывал гид. Млечный путь, движущийся со скоростью 600 километров в секунду. Туманность Гелика, образованная умирающей звездой, похожая на огромный глаз, или туманность Ориона, где образуются новые звёзды. Зеваю. От холода спать хочется ещё сильнее. Даже белый пар изо рта виден в темноте на фоне света фонарей по обеим сторонам трассы. Так же хорошо виден, как силуэт того, кто поднимается со своего сиденья рядом со спящей Полуяновой и направляется ко мне.

— Не спишь, — скорее констатирует, чем спрашивает, Князев, прежде чем сесть рядом.

От его появления сон улетучивается, настолько я удивлена тем, что Лис вдруг изменил своей тактике игнорирования.

— И ты не спишь, — отзываюсь я шёпотом, еле слышным за шорохом колёс.

Огни фонарей позволяют выхватить из темноты то его глаза с поблескивающими зрачками, то веснушчатые щёки, то губы — серьёзные, без улыбки.

— Перемирие? — предлагает Князев одними этими губами, от которых я не могу отвести взгляд даже тогда, когда свет на них больше не падает.

Эта атмосфера: темнота, тишина, автобус, полный спящих одноклассников, очень волнующая. В груди подрагивает от предвкушения чего-то важного, значимого, переломного. Изображать безразличие слишком сложно, но, может, и не нужно, раз Лис сдался первым?

— Надолго? — глухо интересуюсь я. — Начнём воевать с завтрашнего утра, как те, кто вместе пели «Тихую ночь» во время Первой мировой?

Но Князев вряд ли подошёл просто так, спустя месяц безразличия и молчания. А раз подошёл, я должна выторговать предложение повыгодней.

— Нет. — Он качает головой и шуршит расстёгнутой курткой — там, впереди, откуда Лис пришёл, тепло, и он ещё не успел замёрзнуть так, как я. — Не начнём. Просто дадим друг другу спокойно доучиться этот год, ладно? Без войны.

Замираю на мгновение. Спокойно доучиться? Звучит заманчиво, но это совсем не то, чего бы мне хотелось. Фыркаю, стараясь никого не разбудить:

— А я, значит, тебе спокойно учиться не даю?

— Не даёшь, — шепчет Князев, и тепло его дыхания обжигает щеку. — Ты специально сегодня так улыбалась Лукину? Мне впервые хотелось вмазать кому-то сильнее, чем Шестакову.

Это странное и такое наивное признание вызывает у меня усмешку и приятное чувство злорадного триумфа. Я ему не безразлична. Долг, о котором он говорил, не заставил бы его ревновать. Что я там Ксеньке говорила про ревность и самооценку? Прямо сейчас забираю свои слова назад.

— Мы обсуждали Варкрафт, — невинно признаю́сь я, но Князев со вздохом произносит:

— Мне от этого не легче, Ниса. Оказывается, это больно.

Надеюсь, моя улыбка в темноте не видна, потому что я не собираюсь его жалеть. Но для того чтобы торговаться самое время:

— Примерно так же, как когда ты позволяешь Полуяновой к тебе клеиться?

— Она не клеится… — начинает Лис, но, кажется, я от этой фразы ощетинилась настолько, что он сразу капитулирует: — Понял, больше не буду. Извини.

Блин-малин. Когда он говорит вот так, искренне и прямо, у меня сердце замирает. Может, он всё-таки солгал в тот день? Может, между нами не просто долг? Может что-то другое?

Сейчас самое время, чтобы сказать ему то невыговариваемое комбо. Князев готов слышать. Но слова почему-то всё равно застревают где-то на уровне солнечного сплетения и отказываются произноситься. Я открываю рот, а потом закрываю, потому что с губ не срывается ни звука. Поэтому я вытаскиваю руку из кармана и нахожу на сиденье его тёплую ладонь. Иногда прикосновение может сказать даже больше, чем слова. Князев на