Попала! Ошибка истинного - Мария Минц

– Надо же, – хмыкнул Иштван, – ты даже Гоножа так не боялась. Ладно…

И первый опустился на облако. Поднял голову и лукаво подмигнул мне. Я осторожно опустилась рядом. Села, поджав ноги, всё ещё не до конца веря, что это происходит со мной.

И взвизгнула, потому что мир сдвинулся!

Облако мягко оттолкнулось от башни, и мы поплыли вперёд.

Я ахнула и инстинктивно метнулась к Иштвану. Прижалась к его груди и тут же покраснела, осознав, что сделала. Промямлила что-то смущённое, но он молча накрыл мои плечи рукой, показав, что всё в порядке.

Под нами раскинулся Баллашьярд.

Крыши сменялись крышами, но дальше за ними тянулись дороги, тёмные полосы лесов, серебристые ленты рек. Где-то вдалеке поднимались холмы, а ещё дальше – мягко темнели очертания гор.

Внизу проплывали дома с резными балконами и высокими окнами, утопающие в садах. Между ними тянулись узкие улочки, по которым неспешно ползли редкие экипажи.

На склонах холмов темнели виноградники, ровными рядами уходящие вниз.

Всё это было залито последними отблесками заката – тёплыми, золотисто-медными. Но свет уже уходил.

На смену ему подползала ночь.

Воздух стал прохладнее. Свежий, прозрачный, он обволакивал кожу, забирался под ткань платья, заставив меня поёжиться. В нём смешались запахи влажной земли, хвои и чего-то ещё – тёплого, пряного, будто от вечерних садов и нагретого за день камня.

Где-то внизу скрипнуло колёсо. Откуда-то донёсся приглушённый смех. Где-то зажёгся фонарь – потом ещё один, и ещё.

Баллашьярд медленно погружался в ночь.

И впервые я посмотрела на него не как на чужой мир, а как на место, в котором мне захотелось остаться.

– Ничего себе… – прошептала я, не в силах оторвать взгляд.

– Это твой мир теперь тоже, – вдруг негромко сказал Иштван. Я подняла к нему голову. Сердце ёкнуло и сладостно заныло.

Он смотрел не на Баллашьярд, а на меня.

Несколько секунд мы помолчали. Только ветер шуршал где-то рядом, мягко касаясь лица.

– Я… – его голос неожиданно прозвучал очень серьёзно. – Знаешь, Василиса, я никогда не верил в истинность.

Я недоумённо моргнула. К чему это он?

– Вообще? – осторожно спросила.

Он кивнул. Поднял голову и уставился невидящим взглядом куда-то вдаль.

– Считал это удобной сказкой. Способом объяснить то, что люди боятся признать сами. Привязанность. Зависимость. Желание не быть одному.

Я вся обратилась в слух. Сердце часто-часто билось в горле от важности момента.

– Я видел, как истинные ломаются, – продолжил он, и в его голосе промелькнула горечь. – Как превращают это в оправдание собственной слабости и трусости. Как истинным изменяют, причём, делают это так легко, будто бы та самая хвалёная “истинность” для них – пустой звук. И я твёрдо решил, что это не имеет ко мне никакого отношения. Что я сам отыщу свою любовь и докажу миру, что никакая истинность мне не нужна.

Он замолчал. Имя “Вероника” вдруг незримо всплыло и повисло между нами. Меня пронзила нешуточная боль… но только на мгновение. Потому что Иштван вновь посмотрел на меня.

– А потом появилась ты, – просто сказал он.

Я затаила дыхание.

– И что? – это прозвучало сипло, потому что горло у меня сдавило от волнения, – Я же самая обычная девчонка. Таких полным-полно…

Иштван покачал головой и вдруг приложил палец к моим губам. Я подавилась собственными словами и потрясённо умолкла.

– Ты единственная и неповторимая, – мягко, но безапеляционно сказал он, – как только я тебя увидел – там, в твоём мире, всё пошло не так.

Краска бросилась мне в лицо. Опять вспомнился коридор и магнитики на холодильнике, которыми я в него кидалась в нашу первую встречу…

И полотенце, которое тогда составляло всю мою одежду!

Я фыркнула, чтобы скрыть дикое смущение:

– Это ты сейчас очень мягко выразился.

Иштван коротко усмехнулся – и снова стал серьёзным.

– Я пытался держать дистанцию, – признался он. – Контролировать. Объяснить себе, что это просто совпадение. Что мне что-то померещилось. Я изо всех сил гнал от себя мысли о том, что ты можешь оказаться моей истинной.

Вдруг он усмехнулся:

– Призрак пытался мне что-то втолковать, но без толку. А сейчас я понимаю, что он был гораздо прозорливее, чем я.

Пауза.

– Но когда Феликс выкрал тебя… – голос Иштвана стал ниже, – я понял, что мне плевать, как это называется.

У меня сжалось сердце, а голова нещадно закружилась.

– Истинность или нет, – продолжил он. – Это уже не имеет значения.

Он наклонился ко мне.

– Важно только одно: я выбрал тебя.

Мир вокруг будто притих.

– Я… – выдохнула я. Слова никак не хотели приходить. – Я не верю, что всё это происходит со мной. Что я не просто отыщу маму, но и встречу тебя… да ещё и в другом мире! Кто ж в такое поверит? Кто о таком вообще подумает в здравом уме!

Голос дрогнул и сорвался. Я мотнула головой, чтобы собраться с мыслями, и храбро закончила:

– Но после того, как я увидела тебя, я поняла, что больше мне никто не нужен. Так это что же, и есть истинность?

Иштван прикрыл глаза на мгновение. Задумчиво сказал:

– Понятия не имею. Но уверен в одном: сколько миров бы ни существовало, мы нашли друг друга.

Я задохнулась от волнения и невольно поёжилась. То ли от важности момента, то ли от ночной прохлады.

Иштван это заметил. Не говоря ни слова, он снял с себя камзол и накинул мне на плечи. Ткань была тёплой. Пропитанной его запахом. Я немедленно вцепилась в камзол и закуталась плотнее. Стало уютно-уютно, словно я сидела в натопленной комнате.

– Спасибо… – тихо сказала я.

– Не стоит, – так же тихо ответил Иштван. Он прижал меня к себе, и я доверчиво прильнула к нему.

Так мы и сидели рядом, плечом к плечу. Внизу проплывал Баллашьярд, а мы говорили – сначала осторожно, словно прощупывая почву.

Потом разговор хлынул бурным потоком, окончательно сметя все преграды.

С Иштваном было удивительно легко, словно я знала его тысячу лет и могла поделиться всем, чем угодно.

Я рассказывала про Землю. Про тётку. Про университет. Про то, как жила там, в том мире.

Он слушал, иногда задавал короткие наводящие вопросы. Рассказывал о себе, о том, как когда-то был в изгнании, как считался опальным чернокнижником. Как