Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Да.

— Опоздала.

И начал падать.

Я успела подставить плечо, но он был тяжёлый. Нас обоих повело вниз. Добрыня развернулся и подхватил князя уже у самой земли.

— Дурак, — сказал воевода.

Очень тихо.

Почти нежно.

Ратибор не ответил.

Он потерял сознание.

Снег под ним сразу начал темнеть от сажи и влажного дыма. Люди вокруг зашумели. Кто-то кричал принести воду. Кто-то звал Яромиру. Кто-то бормотал молитву. Кто-то просто смотрел.

Я опустилась рядом с Ратибором на колени.

— Все назад! Воздух нужен!

Добрыня рявкнул то же самое громче, и люди отпрянули.

Я проверила дыхание.

Есть.

Пульс слабый, быстрый, но есть.

— Его нельзя было сюда пускать, — сказал Любомир, кашляя.

— Скажите ему это, когда очнётся, — ответила я.

— Я жить люблю.

Я прижала пальцы к шее Ратибора.

Он был горячий. Снова слишком горячий. Яд ещё не ушёл. А дым и напряжение вытянули последние силы.

— В горницу, — сказала я. — Сейчас. И не трясти.

Добрыня поднял его почти без усилия, но лицо у воеводы было страшное.

— А ты?

— Я иду.

— Ты тоже на ногах не стоишь.

— Значит, пойду сидя, но пойду.

Варка вдруг схватила меня за локоть.

— Свёрток.

Я прижала его крепче.

— У меня.

— Не отдавай никому.

— Даже Ратибору?

Варка посмотрела на лежащего без сознания князя.

— Ему — потом. Когда сможет держать не только топор, но и правду.

Эти слова ударили неожиданно точно.

Пока Добрыня с людьми уносил Ратибора, я обернулась к бане.

Она уже не горела открыто. Дымилась. Кто-то тушил стены снегом. Дверь валялась на земле, расколотая, с чёрными краями.

У двери, которую наконец открыли, лежал топор Ратибора.

Я смотрела на него и думала об Огнеславе.

Ей этого топора не досталось.

Этого удара.

Этого «отойти от двери».

Этого света через дым.

И оттого спасение не казалось победой.

Только поздним ответом.

У крыльца бани нашли следы.

Любомир первым заметил: на снегу у задней стены отпечатки были не дружинные. Узкие сапоги. Лёгкий шаг. Человек стоял там, где дым подсовывали под нижние брёвна.

— Женщина? — спросил Добрыня, когда Ратибора уже унесли.

Я наклонилась к следу.

— Возможно. Или лёгкий мужчина.

— Твердята не такой.

— Нет.

Варка сплюнула сажу.

— Сивка тоже не смогла бы. У неё ноги как сухие палки.

Любомир прошёл вдоль стены и поднял что-то из снега.

— Вот.

На его ладони лежал обрывок тёмной ткани. Край обгорел, но вышивка уцелела: тонкая серебряная нить, почти незаметная.

Я узнала узор не сразу.

Потом вспомнила.

Такую кайму носили женщины из ближнего терема Яромиры.

Не служанки. Не банщицы. Не лесные.

Свои.

— Дверь открыла своя рука, — сказала я.

Варка перекрестилась по-старому.

— Значит, Огнеслава не врала.

— Она почти ни в чём не врала.

Добрыня взял обрывок у Любомира.

— Всеслава?

— Не спешите, — сказала я.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что это слишком удобно. После слов Огнеславы про «свою руку» нам сразу оставляют женскую ткань. Так делают либо глупые убийцы, либо умные люди, которые хотят направить нас туда, куда надо им.

Любомир тихо сказал:

— В нашем доме глупые почему-то долго не живут.

— Вот именно.

Я спрятала обрывок отдельно.

Теперь у нас было слишком много вещей.

И каждая могла быть правдой.

Или крючком.

Когда мы вернулись в княжью горницу, Яромира уже была там.

Она стояла у лавки Ратибора и смотрела, как его укладывают. Лицо её не дрогнуло, но пальцы на краю стола побелели.

— Он снова в дым полез, — сказала она.

— Да.

— После яда.

— Да.

— Из-за тебя.

Я подняла на неё глаза.

— Из-за двери.

Она замолчала.

Вот это слово теперь било сильнее любого обвинения.

Дверь.

Добрыня вышел выставлять охрану. Любомир пошёл проверить, не успели ли унести свидетелей. Варка осталась у порога, прижимая к груди мокрую шаль, будто всё ещё мерзла в дыму.

Я разложила на столе свёрток.

Рубаха Рогнеды.

Береста Огнеславы. Дощечка с именами. Обрывок ткани с серебряной каймой. Восковая печать журавля.

Яромира смотрела на вещи долго.

Потом села.

Не опустилась величаво, как вдовая княгиня.

Просто села, будто ноги больше не держали.

— Рогнеда была беременна, — сказала я.

Она закрыла глаза.

— Я боялась этого.

— Знали?

— Нет. Догадывалась.

— Разница удобная.

Она открыла глаза.

— Ты думаешь, я не знаю?

В её голосе не было злости. Только усталость.

— Думаешь, я не считала эти удобства? Здесь промолчать. Там закрыть. Тут не спросить. Там поверить лекарю. Один день. Потом второй. Потом зима. А потом понимаешь: дом стоит, потому что под ним не земля, а то, что ты закопала.

Варка у двери тихо сказала:

— Так выкопай.

Яромира посмотрела на неё.

Варка не отвела взгляд.

— Хватит держать на бабьих костях.

Тишина стала тяжёлой.

Яромира поднялась.

Медленно.

Подошла к столу и коснулась пальцами рубахи Рогнеды. Потом бересты Огнеславы. Потом дощечки с именами.

— Добрава, — сказала она.

Имя прозвучало глухо.

— Рогнеда.

Варка закрыла глаза.

— Лада.

Я подумала о Хвое. О Лушином кольце. О том, как чужое имя может стать могилой.

— Огнеслава.

Ратибор, лежавший без сознания, слабо пошевелился.

Будто услышал.

Яромира посмотрела на пустое место под четырьмя именами.

— Милена.

Я вздрогнула.

Не потому что имя было моим.

Потому что впервые она поставила его рядом с прежними не как следующую смерть.

Как живую.

Яромира повернулась ко мне.

— Что нужно?

Я не сразу поняла.

— Для чего?

— Чтобы ты назвала кровь перед всеми. Не в углу. Не в бане. Не у постели больного. Перед родами.

Вот оно.

Поворот.

Не полное доверие.

Не раскаяние.

Решение.

— Большой совет, — сказала я.

— Да.

— Миронег уже готовит свой.

— Значит, мы созовём раньше.

— Ратибор не выдержит.

— Ратибор выдержит, если решит умереть стоя. Он упрямый. Это у него от отца.

— Я не хочу, чтобы он умер стоя.

Яромира посмотрела на сына.

На миг её лицо стало не княжьим.

Материнским.

— Я тоже.

Потом она снова стала Волчьей.

— Значит, заставь его жить лёжа до вечера.

— А вечером?

— Вечером пять родов услышат имена.

Варка глухо усмехнулась.

— И кто-то попытается заткнуть нам рты.

— Попытается, — согласилась Яромира. — Поэтому надо сделать так,