Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Свидетели, — сказала я.

Яромира кивнула.

— Тихон. Борька. Сивка. Климент. Остромир. Варка. Всеслава.

— Всеслава?

— Если обрывок ткани из терема, ключница должна сказать, кому могла принадлежать такая кайма.

— А если ей?

Яромира не отвела глаз.

— Тогда скажет под стражей.

У двери раздался тихий звук.

Мы обернулись.

На пороге стояла Малуша.

Бледная, растрёпанная, с Ясниной детской шалью в руках.

— Госпожа…

— Что?

Она сглотнула.

— Княжна вспомнила.

Я шагнула к ней.

— Что?

Малуша посмотрела на Яромиру. Потом на меня.

— Когда была маленькая. В ночь, когда Добрава умирала. Она помнит женщину у двери. Не лицо. Рукав.

У меня похолодело внутри.

— Какой рукав?

Малуша подняла шаль. Маленькие пальцы Ясны, должно быть, сжали её слишком сильно: ткань была смята.

— Тёмный. С серебряной каймой.

Я медленно посмотрела на обрывок, лежащий на столе.

Дверь открывала своя рука.

И эта рука ходила рядом с детьми.

Ратибор застонал на лавке.

За окном поднялся ветер.

А до вечера, когда должны были собраться пять родов, оставалось слишком мало времени, чтобы узнать, чья женщина носила серебро на рукаве и смерть под ногтями.

Глава 38 Серебряная кайма

Ясна сидела на лавке, поджав босые ноги под себя.

Малуша укутала её в шаль, но девочка всё равно дрожала. Не от холода. После страха всегда холодно, даже если печь топят жарко. Варка поставила рядом тёплую воду и велела пить мелкими глотками. Яромира стояла у окна, прямая, как свеча, которая решила не гнуться даже на ветру.

На столе лежал обрывок ткани.

Тёмный. Обгорелый. С тонкой серебряной каймой.

Я положила рядом мокрый свёрток из бани: бересту Огнеславы, рубаху Рогнеды, дощечку с именами. И всё равно взгляд возвращался к маленькому куску рукава.

Потому что его помнила Ясна.

Не взрослые.

Ребёнок.

— Ясна, — сказала я тихо, садясь перед ней на корточки. — Я сейчас буду спрашивать. Если не помнишь — так и скажи. Не надо придумывать.

Она кивнула.

Слишком серьёзно для маленькой девочки.

— Ты говорила Малуше про ночь, когда умерла Добрава. Что именно ты помнишь?

Яромира закрыла глаза.

Не вмешалась.

Ясна долго смотрела на свои пальцы.

— Темно было.

— Где ты была?

— В своей колыбели. Нет… не в колыбели. Я уже ходила. Мне дали деревянного волка. Я с ним спала.

Варка тихо выдохнула.

Рогнедин волчонок лежал сейчас в свёртке на столе. Другая жена сделала игрушку своему нерождённому ребёнку, а похожую держала маленькая Ясна в ночь смерти матери. Как будто все женские линии в этом доме шли рядом и всё время обрывались.

— Дальше, — сказала я.

— Матушка кашляла. Там пахло сладко. Мёдом. И горько.

— Горьким корнем?

Ясна посмотрела на меня.

— Как тот настой.

Я кивнула.

— Кто был у двери?

Она сжала край шали.

— Женщина.

— Ты видела лицо?

— Нет.

— Почему?

— Плат. И темно. Я видела рукав. Вот такой.

Она показала на обрывок ткани.

— Серебро блестело.

Я не торопила.

Дети, как и мёртвые, плохо говорят, если на них давить.

— Она говорила?

— Да.

— Что?

Ясна нахмурилась.

— Не помню.

— Голос был молодой? Старый?

— Тихий.

В комнате стало очень тихо.

Я почувствовала, как Добрыня, стоявший у двери, напрягся.

Тихий голос.

Слишком много тихих голосов ходило по этому дому.

— Мужской или женский? — спросила я.

— Женский.

— Ты уверена?

Ясна кивнула.

— Она сказала… — Девочка замолчала.

— Что?

— «Спи, волчонок. Матушка устала».

Яромира резко отвернулась к окну.

Варка выругалась себе под нос.

У меня сжалось горло.

Так говорят женщины, которые были рядом с ребёнком не впервые. Так говорит не чужая служанка, забежавшая на миг. Так говорит та, кому ребёнок может поверить даже ночью.

— Она прикасалась к тебе?

— Да. К волосам.

— Рука была какая?

Ясна закрыла глаза, будто пыталась поймать старую картинку.

— Холодная. На пальце кольцо.

— Какое?

— Чёрное.

Я подняла взгляд на Добрыню.

Чёрный камень.

Журавль.

Но Ясна покачала головой, будто услышала мой вывод раньше меня.

— Нет. Не большое. Женское. Тонкое.

Яромира медленно повернулась.

— Женское кольцо с чёрным камнем носила Предслава.

Имя прозвучало впервые за всё это время так ясно, будто его давно держали за дверью.

— Кто это? — спросила я.

Добрыня ответил вместо неё:

— Вдова Глеба. Старшего брата князя.

Я вспомнила обрывки разговоров. Брат Ратибора. Мёртвый. Борьба за стол после старого кровавого пира. Тени рода, о которых не говорили, потому что в Волчьем доме прошлое не лежало в могилах — оно сидело на лавках рядом с живыми.

— Где она сейчас?

Яромира сказала:

— Живёт в дальнем крыле главного терема. После смерти мужа не вышла снова замуж. Почти не бывает в гриднице.

— Неждан? — спросила я.

Добрыня понял сразу.

— При ней рос.

В комнате будто стало меньше воздуха.

Неждан — мальчик, которого могли сделать «правильным» наследником.

Предслава — вдова старшей линии Волчьего дома.

Женщина с чёрным кольцом.

И тёмный рукав с серебром.

— Почему вы раньше не говорили о ней? — спросила я.

Яромира посмотрела на меня холодно.

— Потому что в этом доме не каждую тень зовут к столу.

— А зря. Тени здесь хорошо режут горло.

Добрыня шагнул к двери.

— Привести Предславу?

Яромира не сразу ответила.

— Нет.

Я резко повернулась к ней.

— Что значит нет?

— Если она виновна, она уже знает, что мы близко. Если мы пошлём дружину, её предупредят раньше, чем доведут.

— Тогда что?

Яромира посмотрела на Всеславу, которая всё это время стояла у печи и молчала.

Ключница была бледна.

Не испуганна. Не совсем.

Скорее женщина, которая слишком долго знала, где лежит нож, и надеялась, что до него не дойдут.

— Всеслава, — сказала Яромира. — Кладовая вдовьего платья.

Всеслава медленно подняла глаза.

— Ключи у меня.

— Я знаю.

— Если откроем без неё, это будет обвинение.

— Нет, — сказала я. — Это будет осмотр.

Всеслава посмотрела на меня почти с уважением.

— Ты всё называешь так, будто от имени меняется грех.

— Иногда меняется, кто успеет выжить.

Она сняла с пояса связку ключей.

Ключи