Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

вдруг рядом оказался Эйрик.

Я не видела, когда он подошёл. Варяг стоял с верёвкой в руках и смотрел на окно так спокойно, будто речь шла не о детском тереме, а о борте лодки.

— Подсадишь? — спросил он Добрыню.

— Сломаешься.

— Я уже старый. Мне можно.

Добрыня сцепил руки. Эйрик ступил ему на ладони, взлетел вверх почти бесшумно, зацепился за край крыши и подтянулся. Через миг он был у окна. Разбил ставню локтем, прикрыл лицо мокрой тканью и исчез внутри.

Сердце билось в горле.

Секунда.

Другая.

Потом изнутри послышался грохот. Кашель. Эйрикова ругань на своём языке. Лавка сдвинулась. Засов упал.

Дверь распахнулась.

Дым вышел на нас, как зверь из клетки.

Я вбежала первой, хотя Добрыня пытался удержать.

Внутри всё было серым.

Не горело открыто. Тлело. На полу — мокрая шерсть, разбросанные подушки, опрокинутая лавка. У печи дымилась куча сырого мха и смоляной щепы. Кто-то сделал не пожар.

Дымовую яму.

Чтобы люди снаружи испугались огня.

Чтобы внутри задохнулись тихо. Чтобы потом сказать: дверь была заперта изнутри.

Я нашла Ясну у окна.

Она сидела на полу, прижимая к лицу мокрый край шали. Малуша держала её обеими руками и кашляла так, что звук был уже почти без голоса.

— Жива? — спросила я.

Ясна кивнула.

Я проверила её дыхание, глаза, губы.

Слава всем богам, в которых я не верила.

— Не спать, — сказала я ей. — Смотри на меня.

— Я смотрю, — прошептала она.

— Умница.

Добрыня вынес Малушу. Эйрик поднял Ясну, но девочка вцепилась в мой рукав.

— Рада.

Я обернулась.

Рада лежала у дальней лавки. Нога придавлена перевёрнутым сундуком. На виске кровь. В руке она всё ещё сжимала мокрую тряпку.

Любомир уже был рядом.

— Жива!

Мы оттащили сундук. Рада застонала. Нога, кажется, не сломана, но удар сильный. Я быстро проверила голову — рана неглубокая, крови больше, чем опасности.

— Кто это сделал? — спросила я.

Рада открыла глаза.

— Я не хотела видеть, госпожа…

— Потом испугаешься. Сейчас говори.

Она сглотнула. Губы дрожали.

— Женщина пришла. В тёмном плате. С серебром на рукаве. Сказала, от княгини-матери. Что княжну надо вести в малую горницу. Там безопаснее.

Малуша, сидя у двери, хрипло сказала:

— Я не пустила.

Я посмотрела на неё.

Она была бледная, вся в саже, но глаза горели.

— Почему?

— Вы говорили… не верить тем, кто приходит в нужный миг.

Я едва не закрыла лицо рукой.

Малуша запомнила.

В этом доме, где все забывали имена мёртвых, девочка-служанка запомнила одно простое правило.

— Что дальше? — спросил Добрыня.

Рада всхлипнула.

— Женщина толкнула Малушу. Ясну хотела за руку взять. Я сундук уронила. Она ударила меня. Потом кто-то снаружи сказал: «Долго». Голос мужской.

— Чей?

Рада зажмурилась.

— Тихий.

Я почувствовала, как в комнате снова стало холодно.

— Радомир? — спросил Добрыня.

Рада замотала головой.

— Не видела. Только голос. Он сказал: «Если не выйдет сама, пусть уснёт».

Ясна тихо произнесла:

— Он назвал меня волчонком.

Все замолчали.

— Кто? — спросила я.

— Голос за стеной. Сказал: «Спи, волчонок. Дом устал от твоего плача».

Это было почти то же, что она помнила из ночи Добравы.

Те же слова.

Тот же способ. Тот же дом, уставший от живого ребёнка.

Малуша вдруг сунула руку под лавку и достала что-то.

— Она уронила.

На её ладони лежало тонкое женское кольцо.

Чёрный камень.

Но не журавль Миронега. Камень был простой, узкий, в серебряной оправе. Такое могло быть у Предславы.

Или у той, кто хотел стать Предславой в чужих глазах.

Я завернула кольцо в ткань.

— Всех вывести. Дым разворошить. Ничего не трогать без меня.

Добрыня уже подхватил Раду.

— Куда?

— В гридницу.

Он посмотрел на меня так, будто я снова сказала что-то безумное.

— Ребёнок едва не задохнулся.

— Именно. Пусть совет увидит, кого пытались заставить замолчать.

Ясна стояла у двери, маленькая, серая от дыма, но прямо.

— Я пойду.

— Нет, — сказал Добрыня.

— Да, — сказала Ясна.

И в этот миг она была дочерью Ратибора до последней черты.

— Они всё равно будут говорить обо мне, — сказала девочка. — Пусть говорят при мне.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Мы вернулись в гридницу не так, как выбежали.

Тогда — страхом.

Теперь — процессией живых.

Впереди шёл Добрыня с Радой на руках. За ним Эйрик нёс дымящуюся охапку мха и щепы на железном подносе. Любомир держал опалённый кусок серебряной ткани. Малуша шла рядом с Ясной и поддерживала её за плечи.

А я несла кольцо.

Когда двери гридницы открылись, шум умер.

Ратибор стоял.

Опять.

Не знаю, кто позволил ему подняться. Скорее всего, никто. Его лицо стало страшным: белое, неподвижное, с тёмными провалами глаз. Но когда он увидел Ясну, в нём что-то дрогнуло.

Только на миг.

— Жива, — сказала я.

Он не сел.

Ясна подошла к нему сама.

Медленно.

Вся в саже, с красными глазами, но сама.

Ратибор опустился перед ней на одно колено.

Вся гридница это увидела.

Князь Волчьей земли встал на колено перед ребёнком, которого его дом пытался убить.

Ясна обняла его за шею.

Он закрыл глаза.

Не долго.

Потом поднялся, держа дочь рядом.

— Совет продолжается, — сказал он.

Голос был тихий.

Но теперь никто не смел дышать громко.

Я положила на стол кольцо, обрывок серебряной ткани и дымящийся мох.

— Детский терем не горел. Его душили дымом. Как дальний терем Огнеславы. Дверь была заперта изнутри, чтобы смерть снова выглядела женской ошибкой: испугались, закрылись, задохнулись.

Миронег смотрел на предметы без выражения.

Радомир был бледен.

Очень бледен.

— Это страшно, — сказал он. — Но вы не можете…

— Могу, — перебила я. — Рада слышала мужской голос. Тихий. Он сказал: «Если не выйдет сама, пусть уснёт».

Радомир поднял руки.

— Тихих голосов много.

— Ясна слышала другое. «Спи, волчонок. Дом устал от твоего плача».

Яромира побледнела так, будто эти слова ударили её ножом.

— Так говорили Добраве, — прошептала она.

Все посмотрели на неё.

Она не отступила.

— В ночь её смерти. Я слышала от двери. Думала, нянька успокаивает ребёнка.

Сивка, стоявшая под стражей, вдруг зарыдала.

— Не я… тогда не я…

Ратибор медленно повернул голову к Радомиру.

— Ты был в детском тереме?

— Нет.