Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Нет.

— Твой человек?

— Нет.

— Тогда почему тебя назвали при яде, при Неждане и теперь при ребёнке?

Радомир вдруг перестал быть мягким.

Не сразу. Сначала исчезла улыбка. Потом скорбь. Потом уважительная складка у губ.

Осталось лицо человека, который слишком долго ждал, когда сильные сломаются, и не дождался.

— Потому что люди любят простые ответы, княже.

— Я тоже. Отвечай.

Радомир посмотрел на Ясну.

Не с ненавистью.

Хуже.

С усталостью.

— Эта земля устала от вашей крови.

Добрыня вытащил меч.

В гриднице разом поднялся гул.

Ратибор не пошевелился.

— Повтори.

Радомир выпрямился.

— Вы сильны, Ратибор. Были. Но рядом с вами умирают женщины, дети, свидетели, священники. Ваш дом проклят не богами — вашей властью. Люди боятся вас, но не любят. Роды склоняются, но ждут, когда вы ослабнете. Неждан мог стать мягкой рукой. Я мог удержать землю без крови.

— Без крови? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Иногда одна смерть спасает сотни.

— У вас всё время получалось больше одной.

Радомир сжал губы.

Миронег вдруг сказал тихо:

— Не говори дальше.

Вот она.

Первая трещина между ними.

Радомир резко посмотрел на старого боярина.

— Почему? Чтобы вы снова сделали вид, что только советовали? Что все руки были чужие? Что вы лишь спасали землю от Волчьей пасти?

Миронег медленно закрыл глаза.

В гриднице стало так тихо, что я услышала, как потрескивает дымящийся мох на подносе.

Ратибор сказал:

— Добрыня.

— Княже.

— Радомира взять.

Мечи вышли сразу.

Но не только у дружины Ратибора.

У Радомировых людей тоже.

Святозар вскочил.

— Черноречье не станет стоять между вашими волками!

— Тогда отойди, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

И впервые не нашёл слов.

Добрыня двинулся к Радомиру.

Тот не побежал.

Он только поднял руку.

— Если я паду, вы всё равно не удержите землю. Он, — Радомир указал на Ратибора, — уже признал, что оставил жену умирать за дверью. А она, — его палец повернулся ко мне, — чужая женщина, которую волхвы назвали не своей кровью. Кого вы посадите во главе? Больного князя? Ведьму? Ребёнка, которого сам дом пытается убить?

И тогда Ратибор сделал то, чего от него никто не ждал.

Он снял с пояса княжий нож и положил на стол.

Рядом с кольцом Луши.

Рядом с дымом из детской.

Рядом с именами мёртвых жён.

— Меня судить будете потом, — сказал он. — Сейчас суд над теми, кто убивал под моей крышей.

Он посмотрел на бояр.

— Кто за Радомира — встаньте к нему. Кто за Волчий дом — ко мне. Кто за правду — слушайте пятую княгиню.

Никто не двинулся.

Первые шаги сделал не боярин.

Не дружинник.

Не священник.

Ясна отпустила руку отца и встала рядом со мной.

Потом Малуша.

Потом Варка.

Потом, тяжело хромая, Рада.

И только после этого Добрыня поднял меч.

— За князя, который наконец открыл дверь, — сказал он.

Гридница взорвалась сталью.

А Миронег Сухорукий стоял в тени и смотрел не на Радомира.

На меня.

Так смотрят люди, которые потеряли одну пешку, но ещё не потеряли игру.

Глава 41 Кто за правду

Сталь вышла из ножен так быстро, будто весь дом только этого и ждал.

Сначала был один звук — короткий, злой, как сорванный крик. Потом второй. Третий. И гридница, ещё миг назад полная слов, стала тесной для мечей.

Добрыня шагнул к Радомиру.

Двое людей Радомира встали перед ним.

Волчьи дружинники подняли щиты.

Кто-то из бояр вскочил, опрокинув лавку. Женщины у стены вскрикнули. Остромир упал на колени и пополз под стол, прижимая к груди чернильный мешочек, будто в нём было спасение.

Я схватила Ясну за плечо и потянула к себе.

— Под стол. Быстро.

— Я не боюсь, — сказала она.

— Я тоже. Поэтому под стол.

На этот раз она послушалась.

Малуша нырнула следом за ней, закрывая девочку собой. Рада, хромая, тоже прижалась к лавке. Варка встала перед ними с железным подсвечником в руке.

— Только суньтесь, — сказала она тихо.

И я ей поверила.

Ратибор стоял у княжьего места.

Слишком бледный. Слишком прямой. Слишком живой для человека, которого уже дважды пытались уложить в могилу. Он не взял меч. Княжий нож лежал на столе рядом с кольцом Луши и дымным мхом.

Он смотрел на людей.

Не на Радомира.

На всех.

— Кто выйдет с оружием против ребёнка, — сказал он хрипло, — умрёт без суда.

Один из Радомировых людей рванулся к двери.

Эйрик оказался рядом быстрее, чем я успела моргнуть. Варяг ударил его рукоятью в висок, и тот рухнул на пол тяжёлым мешком.

— Суд потом, — сказал Эйрик. — Спать сейчас.

Любомир захлопнул дверь гридницы и задвинул засов.

— Чтобы никто случайно не вынес свою невиновность наружу.

В обычный день кто-нибудь усмехнулся бы.

Сегодня никто не успел.

Радомир стоял всё ещё спокойно, но лицо его изменилось. Мягкость ушла. Жалость ушла. Осталась усталость человека, который много лет считал себя терпеливее других, а теперь вынужден объясняться с теми, кого считал грубой силой.

— Вы не удержите землю мечами, Ратибор.

— Ты пробовал ядом. Лучше вышло?

Радомир побледнел.

— Я не давал яд княжне.

— Нет, — сказала я. — Вы давали слова тем, кто давал яд.

Он повернулся ко мне.

— Вы ничего не понимаете.

— Тогда объясните.

Добрыня хотел шагнуть вперёд, но Ратибор поднял руку.

Слабую.

И всё равно все замерли.

— Пусть говорит, — сказал князь.

Миронег стоял у тени, у самой стены. Сухая рука прижата к груди. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, у которого прямо перед глазами рушился союзник.

Я смотрела на него и понимала: он уже готов был отдать Радомира.

Если надо — как бешеную собаку.

Если выгодно — как жертву ради порядка.

Радомир тоже это понял.

Он усмехнулся.

— Вот как. Теперь я один?

Миронег тихо ответил:

— Ты сам выбрал слова.

— Нет. Вы их мне дали. Много лет назад.

Гридница притихла.

Даже мечи опустились на вершок.

Радомир посмотрел на бояр.

— Вы все это слышали. Все. Когда говорили, что Ратибор слишком жёсток. Когда считали, сколько женских смертей выдержит его имя. Когда шептали, что Ясна слаба, что девочка не удержит землю, что Волчьему дому нужен иной