Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

наследник.

— Иным должен был стать Неждан? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Неждан был добрым.

— Он был ребёнком.

— Он был кровью Волчьего дома.

— Незаконной.

— Зато не проклятой.

Ратибор медленно сжал пальцы на краю стола.

— Кто назвал мою дочь проклятой?

Радомир горько улыбнулся.

— Весь двор. Только не вслух.

Ясна под столом не издала ни звука.

И от этого мне стало хуже.

Радомир продолжил:

— После Добравы говорили: роды тяжёлые. После Рогнеды: гордая сама пошла к воде. После Лады: безродная сбежала. После Огнеславы: новая вера свела её с ума. Каждый раз находилось удобное слово. А потом люди смотрели на Ясну и думали: если она вырастет, всё повторится. Её выдадут, отравят, украдут, объявят слабой. Девочка станет поводом для войны.

— Поэтому вы решили убить её раньше? — спросила я.

Он вздрогнул.

— Я хотел вывести её из игры.

— Это у вас так теперь называется?

— Вы не поймёте.

— Попробуйте сказать проще.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Мёртвый ребёнок не становится знаменем войны.

Варка вскрикнула и бросилась бы на него, если бы Эйрик не удержал.

Добрыня шагнул.

Ратибор не шелохнулся.

Только лицо его стало таким, что даже люди Радомира отступили.

— Повтори, — сказал князь.

Радомир молчал.

— Я сказал — повтори.

— Мёртвый ребёнок, — сказал Радомир тише, — иногда спасает сотни.

Ратибор взял со стола княжий нож.

Я подумала, что он бросится.

Но он не бросился.

Он медленно положил нож обратно.

— Видишь, Милена? — сказал он, не отрывая взгляда от Радомира. — Вот так звучит порядок, если снять с него меха.

У меня пересохло во рту.

Миронег вдруг сделал шаг.

— Княже, он безумен от страха. Нельзя судить землю по словам человека, который потерял меру.

Радомир резко рассмеялся.

— Потерял меру? Вы учили меня мере. Вы говорили: сильного князя не бьют в грудь — его бьют по тем, кто за ним стоит. Сначала женщины. Потом дети. Потом слухи. Потом совет сам попросит другой руки.

Миронег не изменился в лице.

— Я говорил о политике. Не об убийствах.

— Конечно. Вы всегда говорили о политике.

Он повернулся к боярам.

— А когда Ждан приносил настой Добраве, это была забота. Когда Рогнеду держали в бане — укрощение буйной княгини. Когда Лушу вывезли в Ладином плаще — спасение рода от позора. Когда Огнеславу оставили за дверью — осторожность. Когда Неждана убрали — необходимость. Когда Ясну хотели усыпить — милость.

Малуша под столом закрыла Ясне уши.

Поздно.

Все услышали.

И это было не полное признание.

Нет.

Радомир не сказал: «Я убивал».

Он сказал страшнее: «Мы называли убийства другими словами».

Миронег побледнел впервые по-настоящему.

Ратибор поднялся из-за стола.

— Добрыня. Радомира взять живым.

— Княже…

— Живым.

Радомир вдруг выхватил нож из рукава.

Не на Ратибора.

На себя.

Я поняла раньше, чем он поднёс лезвие к горлу.

— Нет!

Я бросилась вперёд, но была слишком далеко.

Тихон, стоявший рядом с лавкой, оказался ближе.

Старый конюший, раненый, полуживой, с перевязанным боком, шагнул и ударил Радомира тростью по руке. Нож выпал. Радомир развернулся и толкнул его.

Тихон упал.

И сразу кровь выступила на повязке.

— Держать! — рявкнул Добрыня.

Двое дружинников навалились на Радомира. Он бился не как мягкий боярин. Отчаянно. Грязно. Человек, который много лет говорил тихо, наконец понял, что тишина его не спасёт.

Его скрутили у самого стола.

Тихон лежал на полу.

Я бросилась к нему.

— Не двигаться.

Он усмехнулся, сквозь зубы.

— Опоздала. Я уже герой.

— Герои обычно глупые.

— Значит, точно я.

Кровь шла из старой раны. Шов разошёлся. Не смертельно, если быстро перевязать. Но силы у него почти не было.

— Зачем? — спросила я, прижимая ткань к боку.

Он посмотрел на Радомира.

— Хотел уйти к мёртвым с тайной. Я давно знаю, как это мерзко.

Я не ответила.

Потому что на этот раз он был прав.

Ратибор стоял над связанным Радомиром.

— Кто женщина в серебряной кайме?

Радомир молчал.

Добрыня наклонился к нему.

— Имя.

Радомир улыбнулся разбитым ртом.

— Двери в этом доме открывают не имена, князь. Двери открывают те, кому доверяют.

Ратибор ударил его.

Один раз.

Не княжьей ладонью. Не показательно. Просто ударил так, что Радомир упал бы, если бы его не держали.

— Имя.

Миронег тихо сказал:

— Княже, не при ребёнке.

Ясна сама выбралась из-под стола.

Малуша попыталась удержать, но девочка выскользнула.

Лицо у неё было белое, глаза сухие.

— Я уже слышала хуже, — сказала она.

Ратибор закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, в них было что-то сломанное.

Но он не велел увести её.

Ясна подошла к Радомиру.

Не близко. Варка держалась рядом, готовая броситься, если он шевельнётся.

— Вы хотели, чтобы я уснула? — спросила Ясна.

Радомир отвёл взгляд.

— Я хотел, чтобы ты не мучилась.

— Я не просила.

Он вздрогнул.

Всего два детских слова.

Но они оказались сильнее удара.

— Кто женщина? — спросила Ясна.

Радомир молчал.

Тогда с другого конца зала раздался голос.

— Я скажу.

Все повернулись.

Всеслава стояла у боковой двери.

В руках у неё был тёмный плащ с серебряной каймой.

Не обрывок.

Весь.

Плащ был мокрый по подолу, с пятнами сажи на рукаве. И на внутренней стороне — маленькая заплата из синей ткани.

Такая же синяя бусина была у Ясны.

Всеслава положила плащ на стол.

— Нашла в старом проходе за женским теремом. Его спрятали в сундуке для погребальных покрывал.

Яромира подошла ближе.

Лицо её стало каменным.

— Чей?

Всеслава долго молчала.

Потом сказала:

— Мой.

В гриднице будто снова вышла сталь.

— Нет, — сказала Яромира.

Всеслава посмотрела на неё.

— Да. Когда-то был мой.

Я шагнула к столу.

— Когда-то?

— Я отдала его Предславе после смерти Глеба. На первое вдовство. Потом она вернула. Потом плащ пропал. Я думала, служанки распустили на кайму.

— Кто мог знать?

— Те, кто помнит все старые вещи.

— Миронег? — спросил Добрыня.

Всеслава не ответила.

Она смотрела на Яромиру.

— И ты.

Яромира медленно выпрямилась.

— Ты обвиняешь меня?

— Нет. Я говорю: мы обе знали, как выглядит этот плащ. И обе молчали, когда такие же рукава начали ходить по дверям.

Яромира сжала губы.

Радомир вдруг