Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Тогда зачем пришли? — спросила я.

Борислав чуть прищурился.

— Голос другой. Взгляд другой. Стоишь иначе. Моя племянница боялась тени собственного рукава.

— Видимо, в вашем доме тени были опаснее людей.

Святозар дёрнулся.

Борислав не посмотрел на него.

— Моя племянница не говорила бы так со старшим рода.

— Ваша племянница, возможно, вообще не хотела говорить с вами.

Его лицо осталось спокойным.

— Значит, слухи верны. Душа чужая.

Позади кто-то перекрестился.

Кто-то прошептал старое слово.

Я вдруг устала.

Не испугалась, не разозлилась — именно устала. От того, что моё право дышать снова превращают в спор между мужчинами.

— Допустим, — сказала я. — Что дальше?

Борислав поднял руку и указал на чёрный плат.

— Тогда тело Милены Черноречской должно быть возвращено роду.

Даже ветер будто остановился.

Ратибор шагнул вперёд.

— Осторожнее.

— Я осторожен, княже. Я не обвиняю. Я не говорю, что вы держите нечисть у себя в тереме. Не говорю, что Волчий дом украл тело девушки, отданной вам по договору. Я говорю только: если души нашей Милены нет, тело принадлежит Черноречью.

— Тело не конь, — сказала я.

Борислав посмотрел на меня.

— Женщина рода принадлежит роду до брака. После брака — мужу. После смерти — земле отцов.

— А если она жива?

Он улыбнулся.

Не зло.

Почти печально.

— Ты сама только что сказала: допустим, душа чужая.

— Я сказала это, чтобы услышать, как далеко вы зайдёте.

— До обычая.

— До могилы.

Он развёл руками.

— Если надо.

Святозар вдруг шагнул вперёд.

— Отец.

Борислав даже не повернул головы.

— Молчи.

Это слово ударило Святозара сильнее пощёчины.

Я увидела вдруг не хищника, которым он был в гриднице. А сына, который всю жизнь учился говорить чужим голосом и сейчас впервые услышал, как легко его самого стирают тем же словом.

— Нет, — сказал Святозар.

Борислав медленно повернулся.

— Что?

Святозар побледнел.

Но не отступил.

— Я сказал — нет.

Во дворе стало так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ногами коней за воротами.

— Она изменилась, — сказал Святозар. — Да. Она не та Милена, которая уезжала. Но ты ведь и ту не знал.

Борислав смотрел на сына.

— Осторожно, мальчик.

— Я не мальчик.

— Тогда не говори как глупый.

Святозар сжал кулаки.

— Мы отдали её сюда.

— Ради мира.

— Зная, что первые четыре жены умерли.

Борислав молчал.

Это молчание было признанием громче слов.

Ратибор повернул голову ко мне.

Не с удивлением.

С болью.

Он знал, что Черноречье могло догадываться. Но услышать это вслух — другое.

— Ты знал, — сказал Святозар отцу. — И всё равно отправил её.

— Я отправил дочь рода туда, где её кровь была нужна.

Фраза легла на двор холодным камнем.

Вот он.

Человек, который не держал ножа у горла Милены. Не подсыпал ей трав. Не запирал дверь.

Просто отдал её туда, где смерть могла стать поводом.

— Дочь рода не спрашивает, куда её ведут, — продолжил Борислав. — Она идёт туда, где роду нужна её кровь.

Я вдруг почти услышала другую Милену.

Тихую. Испуганную. С тонкими запястьями. Как она стоит перед этим человеком, опустив глаза, и не спрашивает. Потому что уже знает: ответ будет хуже молчания.

— А если она не хочет? — спросила я.

Борислав посмотрел на меня, как на ребёнка.

— Женщина не всегда знает, чего хочет. Род знает лучше.

Святозар дёрнулся к нему, но Добрыня перехватил его плечом.

Не грубо. Остановил.

— Не здесь, — сказал воевода.

Святозар тяжело дышал.

— Ты хотел её смерти, — сказал он отцу.

— Я хотел силы рода.

— Это одно и то же?

— Иногда.

Я закрыла глаза на миг.

В этом мире страшные люди редко считали себя страшными.

Они просто любили род сильнее отдельного человека.

Ратибор сделал шаг к воротам.

— Милена не будет возвращена.

Борислав улыбнулся.

— Милена?

— Да.

— Вы сами слышали: она признала чужую душу.

— Я слышал женщину, которая спасла мою дочь, назвала убийц моих жён и стояла против тех, перед кем молчали мужчины. Этого мне достаточно.

— Вам, может быть. Роду — нет.

— Твой род больше не имеет над ней права.

— По какому обычаю?

Ратибор замолчал.

На миг.

Я увидела, как тяжело ему даётся это молчание. Он мог приказать. Мог сказать: «Она моя жена». Мог закрыть меня своим именем, как щитом.

Но это снова сделало бы меня вещью.

Только теперь Волчьей.

Он повернулся ко мне.

— По её слову.

Ветер ударил в лицо.

И это было почти больно.

Потому что никто в этом мире ещё не отдавал мне право так просто.

Не как милость.

Как факт.

Борислав тоже понял.

— Женское слово против родового договора?

— Да, — сказал Ратибор.

— Вы стали слабее, княже.

— Возможно.

— Раньше вы бы просто взяли.

— Раньше у меня под крышей умирали женщины.

Борислав замолчал.

Я смотрела на Ратибора и чувствовала, как всё внутри дрожит. Не от любви. Не только. От того, что человек, привыкший владеть, сейчас публично отказался владеть мной.

И этим дал мне больше власти, чем любой княжий пояс.

Борислав снова посмотрел на меня.

— Тогда говори, кто бы ты ни была. Вернёшься в Черноречье? Тебе дадут покой. Омоют. Отпишут. Может, даже похоронят под именем Милены, если будешь тиха.

— Щедро.

— Или останешься здесь, где тебя будут звать ведьмой, чужой, причиной войны и слабостью князя.

— Звучит знакомо.

— В Стужине тебя не защитят вечно.

— Черноречье уже однажды не защитило совсем.

Он чуть склонил голову.

— Ты не она.

— А вы и её не слушали.

Молчание.

Я сделала шаг вперёд.

Добрыня напрягся, но не остановил. Ратибор тоже.

— Я не знаю, куда ушла настоящая Милена, — сказала я. — Умерла ли она в ту ночь, спряталась ли где-то внутри меня, позвала ли меня сама или нас обеих втянуло старым обетом. Я не знаю. Но я знаю, что она не была вашей вещью. И это тело больше не будет вашей вещью. Ни живым, ни мёртвым.

Борислав смотрел холодно.

— Значит, ты выбираешь Волчий дом.

— Нет.

Я повернулась и посмотрела на Ясну, которая стояла у крыльца под охраной Варки. На Малушу. На