Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Слова дались ему трудно.

Я видела.

Каждое — как через рану.

— Ратибор…

— Нет. Дослушай.

Он шагнул ближе, но всё ещё не коснулся.

— Я держал женщин страхом, домом, молчанием, долгом. Даже когда думал, что защищаю. Особенно тогда. Больше не хочу.

Он посмотрел на бересту в моей руке.

— Я не знаю твоего первого имени так, как должен. Знаю только, что оно делает тебе больно и держит прямо. Не знаю, какой был твой мир. Не знаю, кто ждёт тебя там. Не знаю, кем я имею право быть для тебя после всего.

Голос сорвался.

Едва заметно.

Но сорвался.

— Если уйдёшь, я не прокляну. Не велю искать. Не скажу, что ты предала.

Я молчала.

— Если останешься… — Он остановился.

И впервые, кажется, не смог подобрать приказ.

Потому что приказа здесь быть не могло.

— Если Милена стала твоим именем, — сказал он тихо, — останься не женой князя. Останься собой. Рядом со мной. Если захочешь.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как с крыши сорвалась капля талого снега.

Я ждала, что сердце сразу всё решит.

Не решило.

Перед глазами снова встал белый коридор. Моё прежнее имя на пропуске. Квартира, где никто не ждал ответа на вопрос, жива ли я. Работа, где мёртвые лежали тихо, а живые часто лгали громче, чем здесь.

Потом — Ясна, прижимающаяся лбом к моему плечу. Малуша с сажей на лице: «Она моя госпожа». Варка с железным подсвечником. Добрыня, который говорил мечом. Хвоя в Чёрном бору, не Лада больше. Лушино кольцо. Береста Огнеславы. Рогнедин деревянный волчонок. Добрава, которую наконец назвали не слабой, а отравленной.

И Милена.

Девочка, которая боялась и всё равно позвала.

Я подошла к месту у стены, где когда-то очнулась.

Пол был холодный.

Если лечь сейчас, позвать Александру, закрыть глаза…

Может быть, я проснусь дома.

Может быть, нет.

Может быть, там моё тело давно умерло. Может быть, там меня никто не искал. Может быть, я вернусь в мир, где умеют писать протоколы, но не всегда умеют добиваться правды.

Я опустилась на колени и положила на пол нож Милены.

Ратибор не шелохнулся.

Потом рядом — бересту.

Он закрыл глаза.

Я поняла: он решил, что я ухожу.

И не остановил.

От этого стало больнее всего.

Я коснулась пальцами пола и тихо сказала:

— Александра.

Имя отозвалось внутри.

Сильное. Твёрдое. Моё.

Я не отрекалась от него.

Не могла.

Потом взяла нож Милены обратно.

И поднялась.

Ратибор открыл глаза.

Я посмотрела на бересту.

— Милена.

Второе имя прозвучало иначе.

Не чужим.

Не навязанным.

Не могильным.

Мягким, но не слабым.

Как рука, которую протянули через смерть.

— Я останусь, — сказала я.

Ратибор не сразу понял.

Потом на лице его что-то дрогнуло. Он сделал шаг — и остановился.

Спросил взглядом.

Я сама подошла ближе.

Он обнял меня осторожно, будто я могла рассыпаться, как береста. А я вдруг поняла, что больше не хочу стоять одна всё время. Не потому что не могу.

Потому что могу выбрать иначе.

— Не прощаю дверь, — сказала я ему в плечо.

— Знаю.

— И молчание.

— Знаю.

— И если снова решите что-то скрыть ради дома, я вас сама положу на лечебную лавку и привяжу.

Он тихо выдохнул.

Почти смех.

— Добрыня поможет.

— Варка будет держать.

— Тогда я обречён.

Я закрыла глаза.

За окном ветер стал тише.

Дальний терем больше не казался местом, где ждут смерти. Он был холодным, скрипучим, полным теней. Но теперь здесь лежало письмо Милены. Нож Милены. Моё первое имя. Моё второе имя.

И дверь, которую никто больше не имел права закрыть снаружи.

Когда мы вышли из терема, в коридоре стояла Ясна.

Конечно, не одна — Малуша держала её за руку, а Варка за спиной делала вид, что она здесь случайно и вообще мимо шла с ковшом.

Ясна посмотрела на меня внимательно.

— Вы останетесь?

Я присела перед ней.

— Да.

— Как Милена?

Я взяла её маленькие холодные пальцы.

— Как Милена. И как Александра. Только это имя пока для своих.

Малуша округлила глаза, но промолчала.

Ясна кивнула так серьёзно, будто получила государственную тайну и уже решила хранить лучше всех бояр.

Потом вдруг обняла меня.

Крепко.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра надо записать, что вы не умерли.

Я посмотрела на Ратибора.

Он стоял рядом. Не впереди. Не за мной.

Рядом.

— Завтра, — сказал он.

Я поднялась.

Впереди были суды, похороны, Черноречье, Миронег, которого ещё рано считать побеждённым, и земля, где правда всегда стоила крови.

Но впервые с того утра, когда я услышала «Дышит. Жаль», мне показалось: жить здесь можно не только назло.

Можно — вслух.

Эпилог Летопись пятой жены

Отец Климент долго не мог начать.

Перо стояло над чистой страницей, капля чернил дрожала на кончике и никак не падала. За маленьким окном малой церкви серело утро. Не то, прежнее, тревожное, с дымом и криками, а обычное северное утро: холодное, тихое, с тонким инеем на рамах и запахом мокрой золы от погасших печей.

Остромир сидел рядом и сопел от волнения.

— Отец, чернила сохнут.

— Вижу.

— Может, я?..

— Нет.

Писец сразу втянул голову в плечи.

Климент усмехнулся устало. Лицо у него ещё было жёлтым от синяков, рука дрожала после раны, но глаза смотрели ясно. Он обмакнул перо снова и наконец вывел первую строку.

Не о смерти.

Не о проклятии.

Не о том, что «земля взяла», «вода унесла» или «жар сжёг разум».

Он написал:

«В лето холодной Стужи княгиня Милена Черноречская, пятая жена князя Ратибора Волчьего, назвала кровь четырёх жён и тем спасла землю от лжи».

Перо скрипнуло.

Остромир перестал дышать.

— Так можно? — прошептал он.

Климент не поднял головы.

— Теперь — нужно.

Он написал ниже четыре имени.

Добрава Светлая.

Потом помедлил и добавил пятое:

Луша.

Не княгиня.

Служанка.

Но теперь её имя стояло в книге рядом с теми, ради кого мужчины собирали советы, поднимали мечи и врали перед богами.

Когда Климент поставил последнюю черту, в церкви стало тихо иначе.

Как будто стены, много лет слушавшие шёпот, наконец услышали