Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

сидел не в гриднице, а под замком. Где-то Борислав Черноречский увозил назад чёрный погребальный плат, не получив тела.

Моего тела.

Милениного тела.

Я провела пальцем по краю бересты.

Ниже были ещё строки.

«Я не знаю твоего имени. Ставра сказала: если смерть подойдёт близко, можно крикнуть не богам и не роду, а той, кто услышит между мирами. Я смеялась. Потом перестала.

Меня везли в Волчий дом как вещь, которую уже простили за то, что она скоро умрёт. Отец не смотрел мне в глаза. Святозар сказал, что к тишине привыкают. Я почти поверила.

Но если ты пришла — не привыкай.

Не отдавай им моё тело, если сама в нём жива.

Не отдавай им моё имя, если оно сможет стать твоим мечом.

И если увидишь прежних жён — скажи им, что я боялась. Очень. Но в последний миг всё равно позвала».

Я закрыла глаза.

Так вот какой она была.

Не просто тихая.

Не просто удобная. Не просто пятая, которую все заранее похоронили.

Она боялась.

И всё равно позвала.

Я вдруг ясно вспомнила первый день. Холодную горницу. Старухин голос: «Дышит. Жаль». Тяжёлое тело после болезни. Чужие пальцы. Чужие волосы на щеке. Ужас от того, что мир стал невозможным.

Я думала, что меня бросили сюда.

А меня позвали.

Не богиня. Не проклятие. Не старый обет сам по себе.

Живая испуганная девушка, у которой отняли право спастись, нашла последний способ не исчезнуть совсем.

В дверь тихо постучали.

Я вздрогнула.

— Кто?

— Ставра.

Я замерла.

Конечно.

В этом доме все приходили не вовремя. Но Ставра умела приходить именно туда, где грань между живыми и мёртвыми становилась тоньше дыхания.

Я открыла.

Лесная травница стояла на пороге в сером плаще, с инеем на волосах и дорожной грязью на подоле. Будто Чёрный бор отпустил её только на одну ночь.

— Ты знала? — спросила я.

Она посмотрела на бересту в моих руках.

— Что девочка позвала? Да.

— И не сказала?

— Ты бы поверила?

Я хотела ответить.

Не смогла.

Ставра вошла без приглашения, осмотрела горницу, стену с царапинами, сундук, холодную печь. Потом подошла к окну.

— Здесь она кричала.

— Милена?

— Не вслух. Вслух она уже не могла. Жар забрал голос. Трава держала тело. Страх держал душу. Но иногда страх так силён, что становится дверью.

Я сжала бересту.

— Я могу вернуться?

Слова вышли сами.

И повисли между нами.

Я не знала, хотела ли услышать «да». Не знала, чего боялась больше: что пути нет — или что он есть.

Ставра долго смотрела в тёмное окно.

— Сегодня ночь после названной крови. Обет услышан. Имена встали рядом. Дверь, через которую ты пришла, может открыться снова.

У меня перехватило дыхание.

Где-то очень далеко, как через толщу воды, я вдруг увидела белый свет больничного коридора. Металл стола. Запах спирта. Холодные перчатки. Телефон, который вибрирует на краю раковины. Моё прежнее имя на экране служебного пропуска.

Александра Морозова.

Судебный медик.

Женщина, у которой была своя жизнь.

Не простая. Не счастливая до глупости. Но своя.

— Как? — спросила я.

— Лечь там, где очнулась. До первого утреннего света. Положить рядом нож Милены и бересту. Позвать своё первое имя.

— И я вернусь?

Ставра повернулась.

— Может быть.

Я горько усмехнулась.

— Очень точное лекарство.

— Я не лекарь. Я лесная ведьма. Мы честнее лекарей: если не знаем — говорим.

— А тело?

Она не ответила сразу.

Это и было ответом.

— Умрёт?

— Может. Может, Милена вернётся. Может, тело останется пустым. Может, ты проснёшься там, а здесь не проснётся никто.

Я посмотрела на свои руки.

Милениного тела.

Моих рук.

Они дрожали.

— А если останусь?

— Тогда путь может закрыться.

— Навсегда?

— Всё навсегда длится только до следующей крови.

Я почти рассмеялась.

Но не смогла.

Ставра подошла ближе и неожиданно коснулась моего плеча. Не ласково. Крепко.

— Не выбирай из жалости к мёртвым. Мёртвые уже взяли своё. Не выбирай из страха перед живыми. Живые всегда найдут, чем пугать. Выбирай только то утро, в котором сможешь открыть глаза.

Она ушла так же тихо, как пришла.

Я осталась одна.

Но одиночество длилось недолго.

Через несколько минут у двери снова раздались шаги.

Эти я уже знала.

Тяжёлые. Медленные. Упрямые.

— Вам нельзя ходить, — сказала я, даже не оборачиваясь.

Дверь открылась.

Ратибор стоял на пороге.

Без княжьего кафтана. В простой тёмной рубахе, с плохо завязанным поясом и лицом человека, которого ещё держат на ногах только злость и воля. Но в этот раз он не пришёл ломать дверь.

Только стоял.

И ждал, позволю ли войти.

Это было новое.

— Можно? — спросил он.

Я посмотрела на него.

Ратибор Волчий. Князь, которого боялась земля. Мужчина, который не открыл одну дверь и теперь всю жизнь будет слышать тот стук. Человек, который выпил яд из моей чаши, назвал Лушу, встал на колено перед дочерью и положил власть рядом с женскими именами.

Я кивнула.

Он вошёл и остановился у стены.

Не подошёл слишком близко.

— Добрыня сказал, ты здесь.

— Добрыня слишком много говорит.

— Он сказал это мечом. Я понял.

На миг стало почти легко.

Потом Ратибор увидел бересту.

— Милена?

Я кивнула.

— Настоящая.

Он медленно опустил глаза.

— Что она сказала?

Я протянула ему письмо.

Он не взял сразу.

— Можно?

Этот вопрос ударил сильнее, чем должен был.

В начале он забрал бы. Приказал бы. Решил бы, имеет право.

Теперь спрашивал разрешения у женщины, чьё имя сам ещё учился произносить правильно.

— Да.

Он прочитал медленно. Иногда задерживался на строках. Лицо не изменилось, но я видела, как сжимается его рука.

Когда закончил, долго молчал.

— Я принял её в дом как договор, — сказал он наконец. — Не как человека.

— Да.

— И тебя тоже.

— Сначала.

Он поднял глаза.

— Сейчас?

Я не ответила сразу.

За окном ветер шевелил ставню. Дальний терем скрипел, как старый корабль во льду. Здесь началась моя вторая жизнь. Здесь же она могла закончиться.

— Ставра сказала, путь назад может открыться этой ночью.

Ратибор застыл.

Вот теперь я увидела страх.

Не княжеский. Не яростный. Не тот, которым пугают других.

Обычный человеческий страх потерять.

Он медленно кивнул.

— Понимаю.

— Правда?

— Нет.

Я неожиданно улыбнулась.

Он тоже почти.

Потом сказал: