Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Нет, — сказала я. — Не кровь как рождение. Кровь как право, которое вы себе присвоили.

Он перестал улыбаться.

Я взяла восковую печать с журавлём.

— Старый обет хранился у вашего рода. Не у Волчьих. Не в капище. Не в церкви. У Сухоруких. Вы знали полную строку. Но позволили толковать её как жертву. Потому что жертва удобнее свидетеля.

Миронег молчал.

— Вы хотели не просто убить жён. Вы хотели, чтобы каждый раз Ратибор выглядел виновным. Чтобы роды привыкли к мысли: Волчий князь губит женщин. Волчий дом проклят. Волчью кровь надо заменить.

— Кем? — спросил один из бояр.

Я посмотрела на Радомира.

— Сначала Нежданом. Кровью Глеба, незаконной, слабой, но управляемой. Если бы мальчик вырос под рукой Миронега, он стал бы князем, который всю жизнь благодарил бы тех, кто посадил его на стол.

Нежданово имя прозвучало иначе.

Не как имя жертвы.

— Потом Радомир, — продолжила я. — Мягкий, удобный, любимый боярами. Человек, который говорит о мире и готов убить ребёнка ради тишины.

Радомир дёрнулся, но дружинник удержал.

— А если бы не он, — сказала я тише, — вы нашли бы третьего. Потому что вам не нужен был князь. Вам нужна была рука, которую можно вести.

Миронег наконец заговорил.

— Ты думаешь, Ратибор лучше?

В гриднице стало тихо.

— Ты видела его. Он признаёт вину только тогда, когда дверь уже сгорела. Он сильный, да. Сильный, как мороз. Под ним всё живое деревенеет. Роды кланяются, потому что боятся. Женщины молчат, потому что некому их защитить. Дети растут под ножами. Я не разрушал Волчий дом, Милена. Я показывал, что он уже мёртв внутри.

Ратибор не ответил.

И это было трудно.

Мне хотелось, чтобы он рявкнул, ударил, опроверг.

Но он молчал.

Потому что снова слышал часть правды.

Миронег сделал шаг вперёд. Дружинники напряглись, но он не пытался бежать.

— Я видел старого Всеволода. Видел, как он топил роды в крови и называл это единством. Видел мальчика Ратибора после пира, с ножом в руке и глазами зверя. Я знал: если Волчьи удержат землю, мы все будем жить в страхе. Сильный князь — это хорошо только в песнях. В жизни сильный князь ест всех, кто слабее.

— Поэтому вы ели женщин вместо него? — спросила я.

Его лицо дрогнуло.

Первый раз.

— Я не убивал их.

— Нет. Вы стояли рядом с теми, кто убивал. Давали смысл их страху. Давали имена их жестокости. «Ради земли». «Ради дома». «Ради будущего». Вы не держали нож. Вы держали оправдание.

Миронег посмотрел на меня долго.

— Ты современная не потому, что из другого времени, — сказал он вдруг тихо. — Ты современная потому, что веришь: правда сама по себе что-то лечит.

У меня похолодела спина.

Он не должен был знать.

Ратибор медленно поднял голову.

Малуша побледнела у стены.

Миронег увидел, куда попал, и чуть улыбнулся.

— Да. Я слышал, как князь в горячке называл тебя чужим именем. Слышал шёпот девчонки-служанки. Слышал волхва. Думаешь, тайна живёт, если её произносят у стен?

Шёпот прокатился по гриднице.

Святозар резко поднялся.

— Что значит чужим именем?

Миронег повернулся к людям.

— Вы слушаете женщину, которая сама не знает, кто она. Которая пришла в тело Милены Черноречской после горячки. Которая говорит с мёртвыми, лечит не как наши лекари, смотрит на тела, как мясник на тушу, и зовёт себя именем, которого нет в её роду.

Вот он.

Последний удар.

Если не можешь разрушить правду, разрушь того, кто её говорит.

Я услышала, как кто-то прошептал:

— Чужая душа…

Велемудр опустил глаза.

Ратибор поднялся.

— Кто скажет это слово ещё раз…

— Нет, — сказала я.

Он замер.

Я сама удивилась своему голосу.

Он был спокойный.

Не потому что мне не было страшно. Было. Так страшно, что пальцы онемели.

Но я устала прятаться за чужими приказами.

Я шагнула вперёд.

— Да. Я не та Милена, которую вы знали.

Гридница застыла.

Святозар побелел.

— Что ты несёшь?

Я посмотрела на него.

На человека, который видел во мне кровь рода, вещь, повод, рычаг. Не сестру. Не женщину. Не живую.

— Я не знаю, что случилось с той Миленой до конца. Я знаю только, что её привезли сюда умирать. Ваш род отдал её, зная, что первые четыре не вернулись живыми. Волчий дом принял её как пятую жену, зная, что тишина уже пахнет смертью. А я очнулась в её теле и решила, что хотя бы пятая не будет молчать.

Святозар шагнул назад.

Будто я ударила его.

— Ты признаёшь колдовство?

— Я признаю, что не понимаю всего. Но яд понимаю. Дым понимаю. Страх понимаю. Мёртвые руки, в которые вкладывают нить, понимаю. И когда старые мужчины называют убийство долгом — тоже понимаю.

Я повернулась к людям.

— Хотите судить меня за чужое имя — судите. Но сначала ответьте: если даже чужая душа увидела ваших мёртвых женщин, почему свои столько лет отворачивались?

Тишина.

Такая, что слышно было, как Ясна дышит.

И тогда Малуша вышла вперёд.

Маленькая, с сажей на щеке, с дрожащими руками.

— Она моя госпожа, — сказала она.

Голос сорвался. Но она не отступила.

— Когда меня били у колодца, она сказала: «Не трогайте моих». Никто так не говорил. Ни родные, ни старшие, ни ключницы. Если она чужая, то почему только чужая за нас вступилась?

Варка хмыкнула и встала рядом с ней.

— Ага. Ведьма, не ведьма — раны промывает лучше Ждана. И детей не травит. Для нашего дома уже чудо.

Эйрик шагнул следом.

— Я видел Ладу живой. Видел Лушу мёртвой. Эта женщина не заставила мёртвых говорить. Она просто слушала, когда живые наконец перестали врать.

Климент поднялся с лавки.

— Я подтверждаю: почерк Огнеславы подлинный.

Остромир пискнул из-за стола:

— И печать тоже!

Добрыня вытащил меч и поставил остриё к полу.

— Я за князя. И за пятую княгиню. Кто считает иначе — пусть говорит с мечом.

Ратибор посмотрел на него устало.

— Добрыня.

— Что?

— Это называется «пусть говорит»?

— Как умею.

По гриднице прошёл нервный, почти живой смешок.

Маленький.

Но он сломал страх.

Миронег понял это.

Я увидела, как в его глазах погасла первая уверенность.

Не вся.

Ратибор подошёл ко мне.

Шёл