Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Варку. На Яромиру, бледную и молчаливую. На Всеславу с ключами. На Ратибора, едва держащегося на ногах, но не отступившего.

— Я выбираю себя. А где я после этого останусь — решу сама.

Борислав впервые разозлился.

Не сильно. Но в его глазах появилось что-то живое и злое.

— Женщина без рода долго не живёт.

— Ошибаетесь, — сказала я. — Четыре жены вашего врага доказали обратное. Даже мёртвые живут дольше, если их наконец называют по именам.

Святозар медленно вышел вперёд и встал между мной и воротами.

Не совсем рядом со мной.

Но уже не рядом с отцом.

— Черноречье не заберёт её силой, — сказал он.

Борислав посмотрел на сына.

— Ты выбираешь чужой дом?

Святозар побледнел.

— Я выбираю не тащить женщину на погребальном плате, пока она стоит и говорит.

Это было мало.

Но для Святозара — почти невозможное.

Борислав это понял.

— Тогда ты тоже можешь остаться среди волков.

Святозар не ответил.

Он только сжал зубы.

Борислав поднял руку.

Черноречские люди за воротами зашевелились.

Ратибор сказал тихо:

— Не советую.

— Я пришёл по обычаю, княже. Но могу уйти по крови.

— Уйдёшь по снегу, пока можешь.

В голосе Ратибора снова появился тот самый металл, от которого люди выпрямлялись сами.

Борислав усмехнулся.

— Вы больны.

— И потому нетерпелив.

Добрыня чуть улыбнулся краем рта.

Ворота оставались закрыты.

Между нами стояло дерево, железо и слишком много невысказанной войны.

Наконец Борислав отступил на шаг.

— Хорошо. Сегодня Черноречье не проломит ворота. Не потому что боится, а потому что хочет, чтобы все роды услышали: Волчий дом держит у себя чужую душу в теле Черноречской дочери.

— Пусть услышат, — сказала я.

— Услышат.

Он повернулся к Святозару.

— А ты подумай, сын. Волки любят тех, кто им нужен. Потом едят, когда голодны.

Святозар ничего не сказал.

Борислав сел в сани.

Перед тем как двинуться, он снова посмотрел на меня.

— Если в тебе осталась хоть капля Милены, она сама попросит вернуться домой.

Сани тронулись.

Чёрный погребальный плат так и остался лежать поверх ларца.

Как обещание.

Как угроза.

Когда Черноречские отъехали от ворот, двор не заговорил сразу. Люди будто не знали, чем закончилось: миром, позором или отсроченной войной.

Ратибор сделал шаг назад.

И почти упал.

Я успела подойти, но Добрыня подхватил его раньше.

— Всё, княже, — сказал воевода. — Теперь хоть убей, но понесу.

— Попробуй.

— С радостью.

Добрыня поднял его не на руки, конечно. Но почти утащил к крыльцу, не слушая хриплых возражений.

Святозар остался у ворот.

Я подошла к нему.

Он смотрел туда, где исчезали сани отца.

— Ты не обязан был, — сказала я.

— Обязан.

— Передо мной?

Он усмехнулся.

Плохо.

— Перед той, которая уезжала из Черноречья и не смела поднять глаз. Я тогда сказал ей: «Не плачь. Там быстро привыкают к тишине».

Я молчала.

Он закрыл глаза.

— Я думал, это милость. Понимаешь? Не жестокость. Милость. Чтобы ей было легче.

— Ей не стало легче.

— Знаю.

Снег падал между нами мелкий, сухой.

— Я не прошу прощения, — сказал Святозар. — Не имею права.

— Правильно.

Он горько усмехнулся.

— Ты всё такая же добрая.

— Наблюдательная.

Он посмотрел на меня почти как на чужую.

— Ты правда не она?

Я долго молчала.

— Не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я.

— Страшный ответ.

— Честный.

Святозар кивнул.

Потом снял с пояса маленький нож. Черноречский, с чёрной рукоятью. Протянул мне рукоятью вперёд.

— Это было её.

Я не взяла сразу.

— Почему у тебя?

— Забрал перед отъездом. Думал, девке в Волчьем доме нож ни к чему. Потом… забыл вернуть.

— Удобная память у всех мужчин в этой книге.

Он не понял последнее слово.

И хорошо.

Я взяла нож.

Он лёг в ладонь неожиданно правильно.

На рукояти были вырезаны две буквы.

М. Ч.

Милена Черноречская.

Маленькая вещь.

Единственная, которая, возможно, была только её.

— У неё были ещё вещи? — спросила я.

Святозар помолчал.

— В сундуке дальнего терема. То, что привезли с ней. Я велел не распаковывать. Сказал, если умрёт — проще вернуть закрытым.

От этих слов стало холоднее, чем от снега.

Но они дали мне направление.

Дальний терем.

Место, где я проснулась.

Место, где Огнеслава оставила первое предупреждение.

Место, где, возможно, Милена оставила своё.

Я сжала нож.

— Спасибо.

Святозар опустил голову.

— Не за что.

— Да.

Он понял.

И это было лучше.

Я пошла к терему одна.

Не потому что меня никто не хотел сопровождать. Добрыня бы отправил за мной полдружины, Ратибор — если бы мог стоять — приказал бы всем стенам идти рядом.

Но сейчас мне нужно было не охрана.

Мне нужно было встретиться с той, чьё имя я носила.

В дальнем тереме было холодно, как в первый день.

Доски скрипнули под ногами. В углу стоял тот самый сундук, который я почти не трогала с первых ночей. Сверху — пыль, обрывок старой ткани, след от моей ладони, оставленный когда-то в спешке.

Я вставила маленький черноречский нож в щель под ложным дном.

Дерево поддалось.

Под доской лежал свёрнутый плат.

А в нём — береста.

Тонкая.

Сухая.

На ней неровным, испуганным почерком было написано:

«Если ты читаешь это, значит, я всё же сумела позвать ту, что не боится мёртвых».

Я села прямо на пол.

И впервые за много дней не смогла удержать дыхание ровным.

Потому что Милена была не только телом.

Не только именем.

Не только жертвой.

Она звала.

И я пришла.

Глава 44 Имя Милены

Я сидела на полу дальнего терема и держала в руках голос мёртвой девушки.

Береста была тонкая, сухая, почти прозрачная на свету. Казалось, сожми сильнее — и она рассыплется, как всё, что осталось от прежней Милены Черноречской: чужое тело, чужое имя, один маленький нож и несколько строк, спрятанных под ложным дном.

«Если ты читаешь это, значит, я всё же сумела позвать ту, что не боится мёртвых».

Я перечитала фразу несколько раз.

Не потому что не поняла.

Потому что поняла слишком хорошо.

За окном темнело. Стужин-град после долгого дня затих не с миром, а с изнеможением. Где-то внизу ходила стража. Где-то перевязывали раненых. Где-то Миронег Сухорукий впервые за много лет