Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

тихо рассмеялся.

— Вот она, ваша правда. Все виноваты. Так кого казнить первым?

— Того, кто начал убивать детей, — сказал Ратибор.

— А потом?

Ратибор посмотрел на него.

— Потом тех, кто дал ему право думать, что дети — это счёт.

Миронег сделал шаг к двери.

Совсем небольшой.

Но я увидела.

И Эйрик увидел тоже.

Варяг перегородил путь.

— Не спеши, старый журавль.

Миронег поднял брови.

— Я никуда не иду.

— Тогда стой лучше.

Ратибор повернулся к Сухорукому.

— Миронег.

— Княже.

— Ты останешься до конца совета.

— Разумеется.

— Под охраной.

Впервые в гриднице старый боярин не нашёл ответа сразу.

Это длилось всего миг.

Но миг был нашим.

— Вы совершаете ошибку, — сказал он тихо.

— Давно пора поменяться, — ответил Ратибор. — Раньше ошибки совершали только вы.

Добрыня дал знак. Два дружинника встали по сторонам Миронега.

Не тронули.

Не связали.

Но теперь сухая рука больше не управляла комнатой из тени.

Я посмотрела на стол.

Кольцо Луши.

Плащ с серебряной каймой. Дымная щепа. Пузырёк яда. Береста Огнеславы. Дощечка с именами. Княжий нож.

И вдруг поняла: всё готово.

Не к суду над Радомиром.

К главному имени.

Ратибор тоже понял.

Он сел, потому что силы почти ушли. Но голос у него остался.

— Пятая княгиня, — сказал он. — Назови кровь.

Гридница притихла.

Я взяла дощечку с именами.

Добрава.

Рогнеда. Лада. Огнеслава. Место пятой.

Руки дрожали, но голос — нет.

— Убивали не ради мести, — сказала я. — Не ради земли. Не ради старого обета. Всё это были покрывала. Убивали ради того, чтобы на стол Волчьего дома сел человек, которым можно править.

Я подняла глаза на Миронега.

— Сначала Неждан. Потом Радомир. А если бы они оба пали — нашёлся бы третий. Потому что скрытая кровь — не один ребёнок. Скрытая кровь — право Сухоруких считать Волчий дом своим должником.

Миронег смотрел на меня без улыбки.

Совсем.

И в этой тишине он впервые стал похож не на доброго старого боярина.

А на человека, который очень долго ждал своего часа.

— Осторожно, Милена, — сказал он почти ласково. — Теперь ты называешь не убийцу. Ты называешь войну.

Я сжала дощечку крепче.

— Нет, — сказала я. — Я называю причину, по которой вы убивали миром.

За окнами снова ударил колокол.

Но теперь никто не побежал.

Все стояли и слушали.

Потому что пятая жена наконец дошла до крови, которую боялись назвать.

Глава 42 Кровь, которую назвали

Колокол ударил ещё раз.

Глухо.

Будто не в железо били, а в саму грудь Стужина.

Никто не побежал.

После дыма в бане, детского терема, Радомира с ножом и Предславы у колодца люди наконец поняли: если каждый раз бросаться за новой бедой, старая успеет уйти через заднюю дверь.

А старая беда стояла у стены.

Сухая рука прижата к груди. Лицо спокойное. Глаза внимательные.

Миронег Сухорукий.

Я держала дощечку с именами так крепко, что край впивался в ладонь.

Добрава.

Рогнеда. Лада. Огнеслава. Пятая.

Пустое место.

Оно было не для смерти.

Для голоса.

— Скрытая кровь, — сказала я, — не в ребёнке. Не только в Неждане. Не только в Радомире. Они были удобны. Сегодня один, завтра другой. Важнее было другое: чтобы Волчий дом признали виновным перед землёй и родами. Чтобы все решили: Ратибор не может держать княжий стол, потому что его кровь губит женщин и детей.

Миронег чуть наклонил голову.

— Разве это не правда?

В гриднице прошёл шум.

Ратибор не пошевелился.

Только Ясна крепче вцепилась в край его кафтана.

Я посмотрела на князя.

Он был бледен до серости, но глаз не отвёл.

Да.

Правда была.

Его дом действительно губил женщин.

Он действительно молчал. Он действительно не открыл дверь.

И именно на этом стояла сила Миронега.

Ложь легче ломать.

Полуправду — почти невозможно.

— Часть правды, — сказала я. — Самая удобная.

Миронег улыбнулся.

— Удобная правда всё равно правда.

— Нет. Удобная правда — это нож без рукояти. Им можно резать всех подряд, пока не заметят, чья рука держит лезвие.

Я положила на стол бересту Огнеславы.

— Добраву ослабляли травами. Рогнеду убили, потому что она носила ребёнка. Ладу объявили беглянкой, а вместо неё вывезли Лушу. Огнеслава нашла строку обета и умерла за закрытой дверью. Неждан стал знаменем — и умер, когда услышал лишнее. Ясну пытались убрать, потому что живой ребёнок мешал чужой власти.

Я подняла глаза.

— Каждый раз смерть выглядела иначе. Болезнь. Вода. Побег. Безумие. Несчастье. Детский сон. Но смысл один: убрать тех, кто связывал Волчий дом с будущим.

Радомир, связанный у лавки, засмеялся хрипло.

— Красиво говоришь. Почти как книжник.

— Молчи, — сказал Добрыня.

— Нет, пусть, — ответила я. — Он уже сказал достаточно.

Миронег посмотрел на Радомира с холодной усталостью.

— Он сказал много лишнего.

— Лишним у вас обычно становится живой свидетель, — сказала я.

Велемудр, стоявший в тени, ударил посохом об пол.

— Пятая назвала цепь. Пусть назовёт кровь.

Я повернулась к нему.

— А вы подтвердите строку?

Он молчал.

— При всех.

Глаза старого волхва потемнели.

Он знал: сейчас я ставлю его не против себя. Против всех мёртвых, которых он годами прикрывал землёй, обрядами и страхом.

— Говори, Велемудр, — сказал Ратибор.

Волхв медленно поднял голову.

— В старом обете было сказано: пятая жена не кровь отдаст, а кровь назовёт. Перед родом, землёй и огнём.

По гриднице прошёл шёпот.

Не ведьма.

Не жертва. Свидетель.

Я почувствовала, как меня будто отпустила невидимая петля. Ненадолго. Но я впервые за много дней вдохнула не как обвиняемая.

— Вы знали? — спросила Яромира.

Велемудр посмотрел на неё.

— Знал, что строку можно читать иначе.

— И молчал.

— Я боялся, что если назвать человеческую вину, земля расколется.

— Она уже раскололась, — сказала Варка у стены. — Просто вы сверху ковёр постелили.

Никто не засмеялся.

Миронег медленно поднял здоровую руку.

— Хорошо. Допустим, строка такова. Допустим, пятая княгиня вправе говорить. Пусть говорит. Но слова о Сухоруких — это не доказательство. Старый род не виноват в том, что когда-то был сильнее Волчьего. Мой отец служил Всеволоду. Я служил Ратибору. Я пережил войны, мор, голод, мятежи. И теперь девочка из Черноречья хочет назвать мою кровь