Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

по резьбе.

— Что это?

Варка покачала головой.

— Огнеслава сказала: «Когда все имена встанут рядом, пятая поймёт, чью кровь назвать».

— Чью?

— Не знаю.

Я всмотрелась в дощечку внимательнее.

Под каждым именем был маленький знак.

У Добравы — цветок.

У Рогнеды — волна. У Лады — птица. У Огнеславы — огонь.

А под пустым местом для пятой — не знак.

Буква.

Старая, вырезанная неровно.

«М».

Милена?

Миронег? Мать? Молчание?

Или кровь, которую нужно назвать.

Я подняла дощечку к свету факела.

С обратной стороны были ещё слова. Почти стертые.

«Пятая назовёт не убийцу. Пятая назовёт того, ради кого убивали».

У меня похолодели руки.

Ради кого?

Неждан?

Радомир? Будущий наследник? Слабая власть, которой можно управлять?

Добрыня нахмурился.

— Что это значит?

— Значит, Миронег не просто убирал жён. Он готовил замену.

— Неждана?

— Возможно.

— Но Неждан мёртв.

— Потому что стал неудобен. Или потому что его решили заменить другим.

Любомир побледнел.

— Радомир.

Имя прозвучало слишком тихо.

Но все услышали.

Варка сплюнула в холодную золу.

— Тихий гад.

Я снова посмотрела на дощечку.

— Это надо вынести к Ратибору.

— К совету, — поправил Добрыня.

— Сначала к Ратибору. Он должен сам решить, как сказать.

— После того, что было в гриднице, он может уже не успеть.

Я хотела ответить, но вдруг услышала звук.

Слабый.

Снаружи.

Скрип.

Как будто кто-то очень осторожно положил засов.

Добрыня услышал тоже.

Он резко повернулся к двери.

— Кто там?

Тишина.

Потом под дверью потянулся тонкий серый дым.

Варка застыла.

Любомир поднял факел выше.

— Только не говорите, что печь сама вспомнила молодость.

Добрыня бросился к двери и дёрнул.

Не открылась.

Снаружи что-то тяжёлое упало поперёк.

Варка побелела.

— Задний выход.

Она метнулась к маленькой дверце у кадок.

Любомир успел первым.

Дёрнул.

Тоже закрыто.

Снаружи.

Дым пошёл гуще.

Не от нашей печи. От стен. От щелей. Кто-то подложил сырой мох и смоляную щепу, чтобы не сразу пламя — сначала дым.

Как у Огнеславы.

Я сжала бересту.

— Они хотят сжечь доказательства.

Варка хрипло сказала:

— И нас вместе с ними.

Добрыня ударил плечом в дверь.

Брёвна застонали, но выдержали.

Дым уже лез к лавкам, стелился по полу, кусал глаза.

Я быстро схватила рубаху Рогнеды, бересту Огнеславы и дощечку с именами.

— Ткань мочить! Лицо закрыть! Ниже к полу!

Любомир швырнул кадку с водой на лавку, намочил простыни.

Добрыня снова ударил в дверь.

Варка стояла посреди бани, глядя на дым, и вдруг прошептала:

— Вот так она и кричала.

Я подошла и ударила её по плечу мокрой тканью.

— Потом вспомните. Сейчас живём.

Она моргнула.

Потом сжала зубы и кивнула.

Мы опустились ниже. Дым густел. Глаза щипало. В горле заскребло.

Снаружи кто-то крикнул.

Далеко.

Или близко — дым уже путал звук.

Добрыня ударил дверь третий раз.

Доска треснула, но не поддалась.

Я прижала к груди свёрток с женскими именами и вдруг поняла: если мы сгорим здесь, всё повторится почти точно.

Женщина.

Дверь. Дым. Ожидание.

Только теперь пятая уже знала, что не должна молчать.

Я вдохнула через мокрую ткань и закричала так громко, как смогла:

— Ратибор!

Не «князь».

Не «помогите».

Его имя.

За дверью что-то грохнуло.

Потом раздался голос.

Хриплый. Злой. Живой.

— Отойти от двери!

Добрыня отступил, закрывая нас плечом.

Снаружи ударил топор.

Один раз.

Второй.

На третьем ударе треснула не только дверь.

Треснуло прошлое.

Глава 37 Дверь, которую открыли

Топор ударил снова.

Дверь вздрогнула, но не рухнула.

Дым уже лез в глаза так, что мир стал серым и мокрым. Я держала у лица влажную ткань, другой рукой прижимала к груди свёрток: рубаху Рогнеды, бересту Огнеславы, дощечку с именами. Вещи были лёгкие, почти ничего не весили.

И всё равно казалось, что я держу на руках четырёх женщин.

Варка кашляла рядом, сидя на полу. Любомир пытался мокрой простынёй заткнуть щель под стеной, откуда валил дым. Добрыня стоял у двери, готовый ударить изнутри, если та поддастся.

— Отойти! — снова хрипнул Ратибор снаружи.

Голос был сорванный.

Злой.

Живой.

Я закрыла глаза на миг.

Он пришёл.

Не послал людей.

Не стал ждать. Не велел сначала позвать Яромиру, совет, ключницу, волхва, закон.

Пришёл сам.

Топор ударил в третий раз.

Доска треснула.

На четвёртом ударе в баню ворвался свет.

Не яркий — серый утренний, дымный, холодный. Но после густого мрака он показался почти невозможным.

Добрыня навалился плечом изнутри. Снаружи кто-то ударил ещё раз. Дверь с хрустом сорвалась с нижней петли и повисла криво.

Ратибор стоял на пороге.

В одной руке топор. Второй он держался за косяк.

Лицо белое до синевы. Глаза лихорадочные. Волосы прилипли ко лбу. На рубахе у груди снова проступили тёмные пятна — то ли пот, то ли кровь из старой раны, то ли яд опять взял своё.

Но он стоял.

И смотрел только на меня.

— Жива? — спросил он.

Я хотела ответить резко. Что-то вроде: «Как видите». Или: «Пока вы не научитесь лежать, всем придётся жить из упрямства».

Но из горла вышел только кашель.

Ратибор шагнул внутрь.

— Назад! — рявкнула я, когда поняла, что он собирается войти глубже. — Тут дым!

— Вижу.

— Тогда не входите!

— Поздно.

Он уже был внутри.

Добрыня подхватил Варку. Любомир, всё ещё кашляя, схватил мокрый свёрток с простынями. Я поднялась сама, но ноги предали. Пол качнулся, дым провалился вниз, и на мгновение я потеряла равновесие.

Ратибор успел.

Он поймал меня за плечо.

Не сильно. Слабости в нём было больше, чем силы. Но его рука легла точно, будто всё тело помнило: удержать, не дать упасть.

— Держишь? — спросил он хрипло.

Я попыталась выпрямиться.

— Себя или доказательства?

Его взгляд опустился на свёрток у моей груди.

— Оба.

— Тогда да.

Он кивнул Добрыне.

— Выводи.

Добрыня хотел возразить — видно было по лицу. Но не стал. Схватил Варку под руку и потащил к выходу. Любомир выскочил следом, задыхаясь и ругаясь так тихо, что почти благочестиво.

Мы с Ратибором двинулись последними.

Он держал меня.

Я держала свёрток. А дым держал нас обоих за горло.

У порога Ратибор вдруг качнулся.

Топор выпал из его руки и глухо ударил в снег.

— Нет, — сказала я.

Он усмехнулся одними губами.

— Приказ?

—