Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Эйрик, стоявший у стены, поднял глаза.

Все посмотрели на него.

Он не пошевелился.

— Хвоя — женщина Чёрного бора, — сказал Миронег. — Беглая, если верить вашей сказке.

— Живая, — сказала я.

Ратибор едва заметно сжал пальцы на краю стола.

— И она дала кольцо Луши.

Я положила ладонь рядом с маленьким серебряным кругом.

— Луша была служанкой Лады. В ночь исчезновения третьей жены в санях вывезли не Ладу, а Лушу в её плаще. Потом Лушу нашли у Волчьего рва с разбитым лицом и обожжённым телом. Чтобы все подумали: след Лады найден, но сама она ушла с позором.

Святозар сказал:

— Служанка мертва много лет. Удобно класть на неё любую историю.

Я повернулась к нему.

— А что делает твой род, Святозар? Разве не кладёт историю на женщин, которых уже нельзя спросить?

Он побледнел.

— Черноречье здесь ни при чём.

— Пока.

В гриднице стало опасно тихо.

Миронег поднял руку.

— Пятая княгиня снова бросает тени без доказательств.

— Тогда перейдём к печати.

Я развернула ткань с воском.

Красный комок был смят, но журавль всё ещё проступал: длинная шея, тонкий клюв, крыло.

У Миронега впервые изменилось лицо.

Немного.

Но изменилось.

— Это нашли в малой церкви, — сказала я. — Отец Климент успел сорвать печать с тетради старого обета, прежде чем его увели. Остромир видел человека с сухой рукой, который забрал книги.

Миронег усмехнулся.

— Остромир — трус. Он прятался в кладовой, пока священника уводили.

— Зато остался живым и смог сказать.

— Его слово против моего?

— Нет. Его слово, печать вашего рода и исчезнувшие книги против вашей слишком ранней заботы о порядке.

Бояре заговорили громче.

Один из старших поднялся.

— Миронег, это твоя печать?

Сухорукий посмотрел на воск.

— Печать моего рода. Старая. Её могли украсть.

— Кто?

— Любой, кто хотел направить страх на меня.

— Вы хотите сказать — я? — спросила я.

— Вы были в церкви. У вас печать. У вас привычка находить то, что нужно именно вам.

Я улыбнулась.

Не радостно.

— Наконец-то. Вот оно. Если я ничего не нахожу — я ведьма. Если нахожу — подбрасываю. Хороший круг. В нём удобно казнить.

Ратибор тихо сказал:

— Не казнят.

Одно слово.

Но в гриднице оно легло тяжёлым камнем.

Миронег поклонился.

— Княже, никто не говорит о казни. Мы говорим о защите дома. Пятую княгиню можно отослать в Черноречье до окончания смуты.

— Нет, — сказал Ратибор.

— Тогда в дальний терем. Под охрану.

— Нет.

— Княже…

Ратибор поднял голову.

Ему было плохо. Это видели все. На виске выступил пот, рука дрожала. Но голос стал твёрже.

— Её уже запирали. Хватит.

Я не сразу вдохнула.

Не потому что это было признание.

Потому что оно прозвучало при всех.

Яромира смотрела на сына так, будто видела перед собой не князя, а мальчика, который впервые не послушал её у края пропасти.

— Тогда, — сказал Радомир мягко, — пусть княгиня назовёт, кого обвиняет. Не следы. Имя.

Вот удар.

Гридница ждала.

Миронег ждал.

Святозар ждал.

Ратибор смотрел на меня.

И я поняла: если сейчас назову Миронега — они потребуют доказательств сильнее. Если назову Радомира — он уйдёт в мягкую обиду. Если назову Ждана — все сведут к лекарю. Если Твердяту — к грубому исполнителю. Если Велемудра — начнётся страх перед землёй.

Они хотели одного имени.

Чтобы вся сеть спряталась за ним.

Я положила руки на стол.

— Нет.

Радомир прищурился.

— Нет?

— Я не назову одного человека, чтобы остальные вздохнули спокойно.

Миронег чуть улыбнулся.

— Значит, имени нет.

— Есть руки.

Я показала на чашу.

— Рука, которая смешала яд.

На нить.

— Рука, которая вложила знак в мёртвую ладонь.

На стрелу.

— Рука, которая стреляла в свидетеля.

На печать.

— Рука, которая забрала книги.

На кольцо.

— Рука, которая вывезла служанку вместо княгини.

Потом посмотрела на людей.

— И есть те, кто каждый раз говорил: молчите, ради дома.

Тишина стала полной.

Даже дым будто остановился под потолком.

Яромира побледнела.

Ратибор закрыл глаза на мгновение.

Миронег перестал улыбаться.

— Вот почему умирали жёны, — сказала я. — Не потому что одна рука была сильной. А потому что все остальные отворачивались.

В этот миг дверь гридницы распахнулась.

На пороге стоял Велемудр.

Старый волхв вошёл без поклона. Его посох глухо ударил о пол. За ним вели человека — связанного, с разбитой губой, в рваной рясе.

Отец Климент.

Живой.

Но едва стоящий.

Гридница всколыхнулась.

Я шагнула к нему, но Добрыня удержал меня плечом.

Велемудр поднял руку.

— Совет хотел имя. Священник принёс слово.

Климент поднял голову.

Глаз заплыл, кровь засохла на щеке. Но он смотрел ясно.

Не на Миронега.

Не на Ратибора.

На меня.

— Княгиня, — сказал он хрипло. — Черновик Огнеславы не сгорел.

У меня сердце ударило так сильно, что заболело в груди.

— Где?

Климент попытался ответить, но Велемудр опередил его.

— Сначала пусть все услышат другое.

Он повернулся к Ратибору.

— В черновике сказано: дверь дальнего терема в ночь смерти Огнеславы приказал не ломать князь.

Гридница ахнула.

Ратибор не шелохнулся.

Только лицо стало ещё бледнее.

Миронег тихо вдохнул.

Потому что наконец получил не ложь.

Правду.

Самую удобную правду.

Климент закрыл глаза.

— Не всё… — прошептал он. — Там не всё…

Но его уже никто почти не слышал.

Бояре смотрели на Ратибора.

Женщины у стены — на меня.

Святозар улыбался.

Радомир опустил глаза, будто скорбел.

А Миронег Сухорукий впервые за всё утро выглядел почти довольным.

Потому что иногда правда действительно жжёт дом.

И сейчас огонь добрался до князя.

Глава 35 Дверь, которую не открыли

Гридница заговорила сразу.

Не словами — шумом.

Кто-то вскочил. Кто-то ударил ладонью по столу. Женщины у стены зашептали так быстро, будто у каждой во рту рассыпались иглы. Дружинники переглядывались, не зная, куда смотреть: на князя, на волхва, на меня или на отца Климента, который едва держался на ногах.

А Ратибор молчал.

Только это молчание уже не было прежним. Не княжеским. Не тяжёлым, как закрытые ворота.

Это было молчание человека, перед которым наконец открыли дверь, за которой он много лет держал мёртвый крик.

— Не