Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

всё, — снова прошептал Климент.

Его голос почти утонул.

Я шагнула к нему.

— Что не всё?

Велемудр ударил посохом об пол.

— Сначала пусть князь ответит за своё слово.

Миронег медленно поднялся.

На лице его была скорбь. Очень правильная, очень чистая скорбь. Такая, которую удобно показывать людям.

— Княже, — сказал он тихо. — Мы не хотели доводить до этого при всех. Но если священник говорит правду…

— Говорит, — сказал Ратибор.

Шум оборвался.

Одним словом он сделал то, чего от него никто не ждал.

Не приказал молчать.

Не назвал Климента лжецом. Не спрятался за горячку. Не велел выкинуть волхва из гридницы.

Просто признал.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть.

Ратибор стоял всё ещё прямо, но теперь было видно: не сила держит его на ногах, а вина. Она иногда крепче мышц.

— Я приказал не ломать дверь, — сказал он.

Яромира резко шагнула вперёд.

— Ратибор.

— Мать. Молчи.

Она остановилась, как от удара.

Он не повысил голос. Но в этих двух словах было больше боли, чем в крике.

Ратибор смотрел не на неё.

На меня.

— Огнеслава была в дальнем тереме. Ночью поднялся дым. Она стучала в дверь. Кричала, что нашла имя. Что если дверь откроют не те, она умрёт. Люди испугались. Слуги бегали. Кто-то сказал — ловушка. Кто-то сказал — нельзя ломать дверь женской половины без старшей княгини. Кто-то сказал — если там чужой мужчина, будет война родов.

Он сглотнул.

На виске выступил пот.

Добрыня хотел поддержать его, но Ратибор едва заметно отстранился.

— Я велел ждать Яромиру.

Гридница молчала.

— Когда дверь открыли, она уже не кричала.

Слова легли в зал тяжело.

Я вдруг услышала то, чего не было: стук женских кулаков по доскам. Дым под дверью. Приказы. Беготня. Мужчины, которые считают последствия. Женщина, которая внутри перестаёт ждать.

Я хотела отвернуться.

Не смогла.

Ратибор продолжил:

— Я не убивал её. Но я не открыл дверь.

Миронег склонил голову.

— Княже, ваша честность…

— Не трогай мою честность.

Сухорукий замолчал.

Ратибор наконец повернулся к нему.

— Ты сейчас наденешь на неё скорбь, как чистый плащ. Не надо. Я виноват. Не ты это сказал — я сказал.

Миронег не дрогнул.

— Признание князя меняет всё. Земля не может стоять на человеке, который сам признал, что оставил жену умирать за дверью.

Гридница снова зашумела.

Радомир поднялся рядом с ним.

— Никто не говорит о свержении. Но князю нужен покой. До большого совета власть можно передать ближнему кругу. Временно. Ради Стужи. Ради княжны. Ради самого Ратибора.

Как мягко.

Как заботливо.

Убить власть можно и ласковыми руками.

Я смотрела на Ратибора.

Внутри всё было разбито.

Я помнила, как он выпил чашу за меня. Как назвал Лушу. Как в горячке произнёс моё настоящее имя и не выдал. Как сейчас сам сказал правду, которая могла стоить ему княжеского стола.

И всё равно перед глазами стояла другая сцена.

Дверь.

Закрытая.

Он мог открыть.

Не открыл.

Я шагнула к столу и оперлась ладонью о край, чтобы люди не заметили, как меня качнуло.

— Он виноват, — сказала я.

Ратибор закрыл глаза.

Яромира резко посмотрела на меня.

Добрыня выдохнул так, будто получил удар под рёбра.

Я повторила громче:

— Князь виноват.

Миронег почти улыбнулся.

Почти.

— Наконец пятая княгиня говорит ясно.

— Я не закончила.

Он застыл.

Я повернулась к людям.

— Он виноват в том, что не открыл дверь. В том, что молчал после смерти Огнеславы. В том, что позволил страху стать законом в этом доме. И за это он должен ответить.

Ратибор стоял неподвижно.

Даже не пытался остановить меня.

Вот это было страшнее всего.

Он принимал каждое слово.

— Но, — сказала я, — если вы сейчас сделаете его единственным виновным, убийцы снова уйдут.

Шум начал стихать.

— Потому что кто-то закрыл Огнеславу там. Кто-то развёл дым. Кто-то знал, что князь будет ждать. Кто-то успел войти к ней раньше. Кто-то переписал запись. Кто-то украл книги сегодня ночью. И кто-то привёл сюда отца Климента именно сейчас, чтобы правда ударила не по убийце, а по князю.

Велемудр смотрел на меня внимательно.

Климент поднял голову.

Миронег больше не улыбался.

— Вы хотели имя, — продолжила я. — Вот имя: Огнеслава. Начните с неё. Не с выгоды Миронега. Не со страха Радомира. Не с моего суда. С неё. С женщины, которую сначала назвали безумной, потом мёртвой, а теперь снова используют.

Отец Климент вдруг покачнулся.

Я успела подхватить его под локоть.

Он был горячий. Слишком горячий. На рясе у боку расплывалось тёмное пятно.

— Он ранен, — сказала я.

Добрыня рявкнул:

— Скамью!

Климента усадили прямо у стола. Я разорвала ткань на его боку. Рана была неглубокая, но грязная. Его не хотели убить сразу. Его хотели довести до гридницы живым — ровно настолько, чтобы он сказал нужное.

— Кто тебя привёл? — спросила я тихо.

Климент попытался улыбнуться.

— Ноги.

— Отец.

— Волхв нашёл у старого оврага. Те, кто увёл, бросили. Думали, не дойду.

Велемудр сказал:

— Я подобрал слово, которое люди хотели выбросить.

— Вы выбрали, какое слово он скажет первым, — ответила я.

Он не стал отрицать.

Климент слабо сжал моё запястье.

— Черновик…

— Где он?

— Не в книге.

— Я знаю. Ближе к воде.

Он кивнул едва заметно.

— Баня. Под камнем у старой печи. Варка знает, какой.

Варка, стоявшая у стены, резко подняла голову.

— Чего?

Климент повернул к ней лицо.

— Огнеслава дала тебе не только гребень Рогнеды.

Варка побледнела под загаром.

Все посмотрели на неё.

Она сжала кулаки.

— Молчи, поп.

— Поздно, — прошептал он.

Я смотрела на Варку.

Старую, грубую, злую Варку, которая спасла Ясну, знала тело Рогнеды, ненавидела ложь, но тоже что-то спрятала.

— Что у тебя? — спросила я.

Она отвернулась.

— Не здесь.

Миронег сразу сказал:

— Вот видите. Ещё одна тайна. Ещё один спрятанный след. Сколько ещё женщин в этом доме прятали правду?

Варка рванулась к нему так, что двое дружинников едва успели удержать.

— Я прятала не для тебя, сухая крыса!

Гридница ахнула.

Миронег медленно поднял брови.

— Осторожнее, банщица.

— А то что? Утопишь меня, как Рогнеду?

Тишина стала острой.

Даже Ратибор поднял голову.

Варка замолчала, будто сама не ожидала,