Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Добрыня.

— Да.

— Сивку под стражу. Живой. Радомира найти. Сейчас. Не ждать приказа Ратибора.

— Это княжий родственник.

— Это человек, чьё имя только что назвали при попытке отравить княжну.

Добрыня посмотрел на Ясну за ширмой.

Малуша шептала ей что-то тихое, бесполезное и нежное.

Варка стояла рядом с пойманной старухой, тяжело дыша.

— Найду, — сказал Добрыня.

И в его голосе не осталось сомнений.

В этот момент в комнату вошла Яромира.

Она остановилась на пороге, увидела разбитую чашку, Сивку под рукой Варки, Ясну за ширмой и меня с пузырьком.

Лицо её стало белым.

— Что случилось?

Я подняла пузырёк.

— За вашей внучкой пришли.

Яромира медленно перевела взгляд на старую няньку.

— Сивка?

Та рухнула бы на колени, если бы Варка не держала её.

— Княгиня… мне сказали… ради дома…

Яромира подошла к ней.

Очень медленно.

И ударила.

Не сильно, не по-мужски. Открытой ладонью. Но в этой пощёчине было больше ярости, чем в крике.

— Ради дома детей не травят.

Сивка заплакала.

Я смотрела на Яромиру и думала: правда ли?

Этот дом уже травил жён. Скрывал тела. Переписывал смерти. Запирал двери.

Где для Яромиры проходила черта?

Кажется, сейчас я увидела.

Черта была маленькая, босая, дрожащая за ширмой.

Ясна.

Яромира повернулась ко мне.

— Кто?

— Она назвала Радомира.

Яромира застыла.

Имя ударило по ней не меньше, чем по Добрыне.

— Радомир не мог.

— Так всегда говорят про тех, кто входит без стука.

— Он кровь Волчьего дома.

— Тем хуже, если хочет заменить одну кровь другой.

Яромира молчала.

Потом сказала:

— Ратибору нельзя это слышать сейчас.

— Он услышит.

— Он встанет.

— Значит, удержим.

— Ты его не удержишь.

Я посмотрела на неё.

— Тогда впервые в жизни помогите не скрывать, а удержать.

Слова повисли между нами.

Яромира долго смотрела на меня.

Потом повернулась к Добрыне.

— Радомира взять тихо. До князя довести живым. Миронегу не сообщать.

Добрыня кивнул.

— А если Миронег спросит?

Яромира выпрямилась.

— Скажешь, вдовая княгиня занята внучкой.

За ширмой Ясна тихо позвала:

— Матушка Милена?

Я обернулась.

Она стояла босая, в ночной рубашке, держась за руку Малуши. Глаза красные, но сухие. Слишком взрослая девочка.

— Батюшка умрёт?

Я подошла к ней и опустилась на колени.

— Нет.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но я очень упрямая.

Она смотрела на меня долго.

Потом кивнула.

— Тогда хорошо.

Я осторожно обняла её. Сначала не знала, можно ли. Потом Ясна сама прижалась ко мне лбом.

Её маленькое тело дрожало.

И я вдруг поняла: Велемудр был прав в одном.

Если я назову кровь неправильно, умрёт будущее.

Только не земля заберёт ребёнка.

Люди.

Всегда люди.

У двери снова появился Любомир.

— Воевода.

Добрыня повернулся.

— Что?

— Радомира нет в его горнице. Люди говорят, он ушёл к старым воротам. С Миронегом.

Яромира резко вдохнула.

Я встала.

— Они бегут?

Любомир покачал головой.

— Хуже. Они идут в гридницу.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Там уже собирают бояр. Говорят, князь слаб, княжна под дурным знаком, а пятую жену надо судить до полудня.

За окном окончательно рассвело.

И день, который должен был принести свет, принёс суд.

Глава 33 Суд до полудня

В гридницу меня вели не как княгиню.

Как обвиняемую.

Разница была в расстоянии.

Когда княгиню ведут по двору, люди расступаются с поклоном. Когда обвиняемую — тоже расступаются, но смотрят иначе. Не в глаза. На руки. На подол. На следы крови. На то, не спрятан ли под рукавом нож, трава, проклятие или чужая душа.

Я шла между Добрыней и Любомиром. За нами вели Сивку — старую няньку, которая пыталась отравить Ясну. Её руки были связаны, но шла она сама, мелко переступая, будто всё ещё несла не свою вину, а чужое поручение.

Малуша осталась с Ясной.

Яромира велела запереть детский терем изнутри и поставить Варку у двери.

— Если кто войдёт без моего слова, — сказала Варка, — я ему ковш в глотку забью.

Я поверила.

Варке в такие минуты верилось больше, чем дружине.

У крыльца гридницы уже стояли люди. Бояре, старшие дружинники, теремные женщины, Черноречские послы. Святозар был там же — красивый, бледный после бессонной ночи, с холодной улыбкой. Когда он увидел меня, улыбка стала шире.

— Сестрица, — сказал он тихо, когда я проходила мимо. — Ты умеешь выбирать место для позора.

Я остановилась.

Добрыня недовольно вздохнул, но не дёрнул меня.

— А ты всё ещё путаешь позор с тем, что видят люди, — сказала я. — Позор — это то, что прячут.

Улыбка Святозара дрогнула.

— Черноречье не будет защищать ведьму.

— Хорошо. Мне не придётся благодарить.

Я пошла дальше.

Внутри гридница была полна дыма, голосов и тревоги. На длинных лавках сидели бояре. У стен стояли дружинники. Пять огней уже не горели, но запах обряда всё ещё держался в одежде людей: дымная соль, мёд, мокрая шерсть, страх.

На княжьем месте Ратибора не было.

Это сразу заметили все.

Его отсутствие было громче любого крика.

Вместо него у высокого стола стоял Миронег Сухорукий.

Не на княжьем месте. Нет. Он был слишком умён для прямого вызова. Стоял чуть ниже, скромно, будто только удерживал порядок, пока больной князь не может говорить.

Рядом с ним — Радомир Тихий.

Я видела его раньше мельком: мягкое лицо, спокойные глаза, аккуратная борода, голос человека, который умеет жалеть так, чтобы ему за это верили. Он не выглядел убийцей ребёнка. Не выглядел заговорщиком. Не выглядел человеком, чьё имя старуха назвала рядом с ядом.

Вот поэтому он был опасен.

Твердяты не было.

Это тоже заметили все.

Ждан был под замком. Климент исчез. Остромир прятался под охраной Добрыни. Ратибор лежал после яда. Ясну едва не отравили. Неждан мёртв.

А судить собирались меня.

Миронег поднял здоровую руку.

— Пятая княгиня пришла.

Шум сразу стал ниже.

Не исчез.

Просто спрятался.

— Милена Черноречская, — продолжил он, — дочь рода, отданного в мир Волчьему дому. Ныне на ней лежит тяжёлая тень: отказ от чаши, синий огонь, болезнь князя, смерть Неждана, связь с лесными беглыми и исчезновение церковных книг.

Добрыня шагнул вперёд.

— Осторожнее, боярин. Ты говоришь не при князе, но в его доме.

Миронег склонил голову.

—