Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

напуган. Не откроешь — я открою, и будешь ещё и плоский.

За дверью помолчали.

Потом заскрежетал засов.

Дверца приоткрылась.

Остромир вывалился почти нам под ноги.

Он был белый как мел. Волосы растрёпаны, на щеке — ссадина, пальцы в чернилах и крови. Левая рука прижата к груди. Дышал часто, мелко, как загнанный заяц.

— Не бейте, — сказал он сразу.

Добрыня нахмурился.

— Пока не за что.

— Уже хорошо, — пробормотал Любомир.

Я присела перед Остромиром.

— Где Климент?

Писец сглотнул.

— Увели.

— Кто?

Он замотал головой.

— Не знаю.

Добрыня шагнул ближе.

Остромир зажмурился.

— Правда не знаю! Лица были закрыты. Двое. Нет, трое. Один говорил. Второй держал отца Климента. Третий искал книги.

— Как говорил первый? — спросила я.

— Тихо.

— Молодой? Старый?

— Старый. Или усталый. Не знаю.

— Рука?

Остромир открыл глаза.

— Что?

— Левая рука. Ты видел?

Он замер.

Вот так люди выдают правду раньше слов.

— Он держал её под плащом, — прошептал писец. — Но когда взял книгу… пальцы были… сухие. Тонкие.

Добрыня выругался.

Миронег.

Снова не доказательство.

Снова след.

Снова достаточно, чтобы понять, и недостаточно, чтобы казнить.

— Что они забрали? — спросила я.

Остромир сел, привалившись к стене.

— Записи смертей. Книгу венчаний. Книгу рождений. Старую тетрадь обета.

— Обета?

Он испуганно посмотрел на меня.

— Я не должен…

Добрыня наклонился.

— Сейчас ты должен жить. Говори.

Писец облизнул пересохшие губы.

— Отец Климент хранил копию старого текста. Не полную. Обрывок. Его когда-то принесли из княжьей кладовой, чтобы сверить с южной записью брака Огнеславы. Там была строка о пятой жене.

У меня внутри всё напряглось.

Пятая строка.

Старый обет.

Огнеслава знала имя.

— Что за строка?

Остромир закрыл лицо рукой.

— Я не помню точно.

— Постарайся.

— Там было… «пятая не…» Нет. Не так. «Пятая кровь…» Или «пятая кровь назовёт…» Я видел мельком. Отец Климент не давал мне читать.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

Пятая кровь назовёт.

Не отдаст.

Назовёт.

— Кто ещё знал про эту тетрадь?

— Климент. Я. Княгиня Яромира, наверное. Велемудр точно. Он приходил спорить с отцом Климентом.

— О чём?

— Говорил, что новые книжники не должны лезть в старую землю. Что слово без обряда — мёртвая кость. Отец Климент сказал, что иногда обрядом прикрывают убийство. Потом они оба долго молчали.

Добрыня посмотрел на меня.

Я не стала говорить: «Вот оно». Потому что «оно» снова ускользало.

— Почему тебя не увели? — спросил Любомир.

Остромир покраснел даже сквозь бледность.

— Я спрятался.

— Как неожиданно.

— Я хотел позвать стражу, но они уже были у двери. Отец Климент успел толкнуть меня в кладовку и задвинул завесу. Сказал: «Если выйдешь — книги умрут вместе с тобой».

— И ты сидел.

— Да, — прошептал он.

— Пока его уводили.

Остромир опустил голову.

— Да.

В этом «да» было столько стыда, что даже Любомир не нашёлся с насмешкой.

Я мягче спросила:

— Он что-то тебе дал?

Писец вздрогнул.

Слишком резко.

— Нет.

Добрыня сжал челюсть.

— Остромир.

— Нет.

Я наклонилась ближе.

— Посмотри на меня.

Он нехотя поднял глаза.

— Сегодня ночью мальчика Неждана убили и вложили в руку красную нить. Тихона ранили. Борьку подстрелили. Ратибор едва не умер от яда. Климента увели. Если ты что-то прячешь, это уже не осторожность. Это помощь тем, кто пришёл за книгами.

Писец задрожал.

— Я не хотел.

— Верю. Но сейчас хотеть мало.

Он долго смотрел на свои руки.

Потом медленно разжал левую ладонь.

В ней был маленький восковой комок, перемешанный с пылью и чернилами.

— Что это? — спросил Добрыня.

— Печать, — сказал Остромир. — Отец Климент сорвал её с кожаной тетради, когда понял, что книгу заберут. Вдавил мне в руку. Сказал: «Если не останется слов, пусть останется знак».

Я взяла комок через ткань.

Воск был тёмно-красный, почти чёрный. Оттиск смялся, но часть рисунка сохранилась.

Не волк.

Не крест.

Птица с длинной шеей.

Журавль.

Я вспомнила слова Хвои: перстень с чёрным камнем, птица с длинной шеей.

Род Миронега.

Сухорукий приложил свою печать к тетради обета?

Или тетрадь когда-то принадлежала его роду?

— Ты видел этот знак раньше? — спросила я.

Остромир кивнул.

— На письмах Миронега. Но это старая печать. Не его нынешняя. Такая была на родовых бумагах его отца.

Добрыня тихо сказал:

— Значит, старый обет хранился у Сухоруких.

— Или они его присвоили, — сказала я.

— Разница?

— Большая. Одно — хранитель. Другое — вор.

Остромир вдруг схватил меня за рукав.

— Там ещё было имя.

— Где?

— На краю тетради. Не в тексте. Приписка. Я видел, когда лист перевернулся.

— Какое имя?

Он сглотнул.

— Огнеслава.

Я замерла.

— Что именно?

— Её рукой. Я знаю её руку. Она писала мелко, с наклоном. В черновике смерти тоже был такой знак… Она написала: «Не жертва. Свидетель».

В церкви стало тихо.

Даже Добрыня не сразу понял.

А я поняла.

Поняла так резко, что холод пробежал по спине.

Пятая жена не должна была умереть.

Пятая жена должна была назвать скрытую кровь.

Вот почему меня пытались убить у огней.

Вот почему синий огонь надо было показать людям.

Вот почему все так спешили: если пятая заговорит правильно, старое толкование рухнет.

— Где черновик смерти Огнеславы? — спросила я.

Остромир зажмурился.

— Был в книге.

— Его забрали?

— Нет.

Я подалась вперёд.

— Где он?

— Отец Климент перепрятал. После вашего первого прихода. Сказал, если вы снова спросите, значит, время пришло.

— Куда?

Остромир облизнул губы.

— Я не знаю. Клянусь.

Добрыня тихо зарычал.

— Писец.

— Не знаю! Но он сказал странно. «Мёртвые жёны ближе к воде, чем к чернилам».

Вода.

Баня.

Рогнеда.

Варка.

Или река.

Нет, Климент не говорил случайно. Он боялся. Значит, оставил подсказку так, чтобы её понял тот, кто уже ходил по следам жён.

— Ближе к воде, — повторила я.

Любомир сказал:

— Баня?

Я посмотрела на него.

— Или место, где моют мёртвых.

Добрыня помрачнел.

— Варка.

Я кивнула.

— Нам нужно к бане.

— Сначала вывести писца.

— Да.

Остромир вскинул голову.

— Нет! Меня нельзя к людям. Они скажут, что я сам отдал книги. Что я