Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Я не знаю, что тебе сказать, — произнесла я. — Про Лушу.

— Ничего. Не говори красиво. Красивые слова хуже ножа.

— Тогда скажу просто. Ты выжила. Она нет. Это не делает тебя убийцей.

Хвоя резко наклонилась ко мне.

— Делает.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Она замолчала.

Я вдруг поняла, что сказала это слишком уверенно. Из другого мира. Из другой жизни. Из холодных комнат, где я видела живых, которые выжили в авариях, пожарах, нападениях. Одни спасались, когда другие нет. И потом всю жизнь носили на себе чужую смерть, как мокрую одежду.

— Выжившие часто думают, что должны были умереть вместо тех, кто умер, — сказала я тише. — Но вина и боль — не одно и то же.

Хвоя долго смотрела на меня.

— Ты говоришь как человек, который тоже кого-то оставил.

Я не ответила.

Не могла.

Перед глазами всплыло лицо женщины из моего мира. Той, чью смерть не удалось доказать. Синяк под волосами. Тонкая линия на шее. Протокол, который переписали мягче. Муж, который ушёл домой раньше, чем остыло тело.

Молчание иногда тоже оставляет труп.

— Расскажи про сухую руку, — сказала я.

Хвоя усмехнулась без радости.

— Вот и вся ты. Сердце наружу вынула — и сразу к делу.

— Если я задержусь на сердце, мы обе умрём.

— Учишься.

Она прислушалась к лесу. Потом заговорила быстрее:

— Я видела его трижды. Первый раз — после смерти Добравы. Я тогда ещё была никто. Девка без рода при дворе, которую держали подальше от княжеских разговоров. Он стоял у двери женского терема. Говорил с Яромирой. Я запомнила руку, потому что она висела, как сухая ветка. И перстень.

— Какой?

— Чёрный камень. На нём птица. Не волк. Птица с длинной шеей.

Журавль?

Я запомнила.

— Второй раз?

— После Рогнеды. У бани. Все кричали, бегали, Варку куда-то оттащили. А он стоял в стороне и говорил Велемудру: «Земля сама забирает то, что ей должны». Тогда я ещё не понимала.

— А третий?

— В ночь моего побега.

Её голос стал глуше.

— У задних ворот он говорил Твердяте: «Пусть найдут след, но не тело». Потом добавил: «Живую беглянку можно искать. Мёртвая жена требует ответа».

Я почувствовала холод сильнее, чем в снегу.

Вот оно.

Не доказательство для совета. Не печать. Не подписанный приказ.

Но правда.

Человеческая. Живая. Опасная.

— Почему ты не сказала Ратибору?

Хвоя рассмеялась тихо.

— Когда? До того, как меня объявили шлюхой? Или после, когда вместо меня лежала Луша с разбитым лицом?

— Он мог поверить.

— Ты сама веришь в это?

Я не ответила сразу.

Потому что не знала.

Ратибор мог поверить следам. Сейчас. Может быть. После яда, Неждана, моего имени, синего огня.

А тогда?

Тогда он бы, возможно, сделал то, что делал всегда: запер, спрятал, велел ждать, пока мужчины решат, можно ли правде жить.

Хвоя увидела ответ на моём лице.

— Вот.

Снаружи снова раздался рог.

Дальше, чем раньше.

Потом другой — ближе к городу.

Хвоя насторожилась.

— Твои нашли след.

— Добрыня?

— Или Твердята. Или оба.

Она откинула ветки и выбралась наружу. Я последовала за ней, цепляясь за корни. Рассвет уже просочился между стволами. Лес стал серым, холодным, почти прозрачным, но от этого не менее опасным.

Вдалеке слышались голоса.

Хвоя приложила пальцы к губам и коротко свистнула. Из-за деревьев появились двое её людей. Один — с луком, другой — с топором.

— Дальняя тропа, — приказала она. — Уведите собак к болоту.

— А она? — спросил лучник, кивнув на меня.

— Она вернётся.

Я удивилась.

— Вернусь?

— Ты получила достаточно, чтобы тебя убили. Для первого разговора хватит.

— Мне нужны доказательства.

Хвоя шагнула ближе.

— Доказательства ищи в городе. У мёртвых жён остались вещи. У живых — страх. У Миронега — перстень. У Велемудра — слова. У Ждана — руки. У Яромиры — ключи. А у Ратибора…

Она замолчала.

— Что у Ратибора?

— Вина.

Я сжала пальцы.

— Вина не доказывает убийство.

— Но открывает дверь, которую он когда-то не открыл.

Эта фраза ударила почти физически.

Огнеслава.

Комната.

Крик.

Ждать.

Хвоя сняла с шеи тонкий шнурок. На нём висело маленькое серебряное кольцо, грубое, помятое, с простым узором.

— Что это?

— Лушино. Я сорвала его с её руки, когда думала, что ещё вытащу.

Она вложила кольцо мне в ладонь.

— Если Ратибор скажет, что Лады больше нет, покажи ему это. Скажи: Лада умерла у рва вместе с Лушей. А Хвоя не его жена.

— Что ты хочешь от него?

— Ничего.

— Не верю.

Хвоя посмотрела в сторону города.

— Пусть назовёт Лушу вслух. Не меня. Не Ладу. Лушу. Пусть хоть одну служанку в этом доме не сотрут ради княжьего покоя.

Я сжала кольцо.

Маленькое. Холодное. Почти невесомое.

И почему-то тяжелее княжьей гривны.

Из-за деревьев раздался треск.

— Милена! — голос Добрыни.

Хвоя мгновенно отступила в тень.

— Иди.

— Ты придёшь в Стужин?

— Нет.

— На совет? К Ратибору?

— Нет.

— Тогда как я докажу?

Она посмотрела на меня так, будто я снова сказала что-то наивное.

— Ты хотела правду, пятая. А правда редко приходит туда, где ей удобно.

— Хвоя.

Она остановилась.

— Огнеслава знала имя?

— Да.

— Миронег?

Пауза.

— Огнеслава боялась сухой руки. Но имя она спрятала не в лесу.

— Где?

Хвоя исчезала между деревьями, становясь частью серого рассвета.

— Там, где ложь умеет читать.

Малая церковь.

Климент.

Я хотела крикнуть ещё, но Добрыня уже прорвался сквозь кусты. Лицо у него было злое и мокрое от снега. За ним появился Любомир с рассечённой бровью. Эйрик вышел последним, спокойный, как будто просто прогулялся.

— Жива? — рявкнул Добрыня.

— Да.

— Убью.

— Позже. Сейчас надо возвращаться.

— Наконец-то разумная мысль.

— И идти в малую церковь.

Добрыня закрыл глаза.

Любомир вытер кровь с брови.

— Я так понимаю, разумная мысль уже закончилась.

Эйрик посмотрел туда, где исчезла Хвоя.

— Она говорила?

Я раскрыла ладонь.

На ней лежало кольцо Луши.

Эйрик увидел и впервые за всё время потерял свою усмешку.

— Значит, говорила.

— Она хочет, чтобы Ратибор назвал имя служанки.

Эйрик