Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Да.

— Говорила?

— Да.

— Почему привела не сюда?

Я почти рассмеялась. Горько. Устало.

— Правда? Вы правда спрашиваете, почему женщина, которую объявили изменницей, вместо которой убили служанку, которую годами стирали из дома, не захотела войти в эту горницу?

Ратибор ничего не ответил.

Потому что ответ был очевиден.

Яромира вдруг сказала:

— Лада всегда была тихой.

— Нет, — сказала я, не глядя на неё. — Она была безродной. Это разные вещи.

Всеслава медленно подняла глаза.

Малуша смотрела на меня так, будто я сказала что-то важное не только о Ладе.

Миронег оперся здоровой рукой на посох.

— Даже если эта… Хвоя существует, её слова ничего не значат. Беглая жена будет лгать, чтобы оправдать позор. Особенно если рядом варяг, который когда-то помог ей уйти.

— Она не оправдывалась, — сказала я. — Она себя уже осудила строже, чем весь ваш совет сумел бы.

— Трогательно.

— Нет. Страшно.

Ратибор спросил:

— Что она сказала?

Я посмотрела на Миронега.

— Она видела сухую руку. После Добравы. После Рогнеды. В ночь своего побега. И слышала фразу: «Пусть найдут след, но не тело».

Миронег улыбнулся.

Едва.

— Княже, если бы я хотел погубить ваш дом, я бы не оставлял такие грубые слова на слух испуганной женщины.

— Нет, — сказала я. — Вы бы сделали именно так. Потому что испуганной безродной женщине никто бы не поверил.

Ратибор смотрел на Миронега.

Не говорил.

Но впервые за всё время старый боярин выглядел осторожнее.

Не испуганным.

Ещё нет.

Просто понял: яд не убил князя, Неждан не замолчал всё, Лада не исчезла до конца, а пятая жена вернулась из леса с именем.

Имена были опаснее ножей.

— Тебя надо отослать, — сказал Миронег вдруг.

Не Ратибору.

Мне.

— Подальше от больного князя, от горя, от слухов. Я скажу мягко: пятая княгиня пережила обряд и испугалась. Ей нужен покой. Женщины поймут. Люди поймут.

— Люди поймут то, что вы им скажете.

— Поэтому и надо говорить первым.

Ратибор медленно повернул голову.

— Ты слишком часто думаешь за людей.

Миронег поклонился.

— Потому что кто-то должен, пока вы слабы.

Добрыня шагнул вперёд.

— Осторожнее.

— Я говорю правду, воевода. Князь отравлен. Неждан мёртв. Твердята исчез. В городе шепчут о ведьме. Черноречье ждёт повода. Если мы не соберём совет, совет соберётся сам.

— Пусть, — сказал Ратибор.

Я резко посмотрела на него.

Он говорил с трудом. Каждое слово будто резало горло.

Но говорил.

— Добрыня.

— Княже.

— Твердяту найти. Живым.

— Если получится.

— Живым.

Добрыня кивнул.

— Ждан?

— Под замком. Никого к нему без тебя и Всеславы.

— Сделаю.

— Неждана не хоронить до моего слова.

Яромира резко сказала:

— Ратибор…

— Нет.

Он даже не посмотрел на мать.

— Его уже использовали мёртвым. Хватит.

В горнице стало тихо.

Ратибор сжал кольцо Луши в ладони.

— В малую церковь послать за Климентом. И за Остромиром. Все записи о Ладе, Огнеславе, Добраве и Рогнеде — сюда.

Миронег поднял брови.

— Княже, вы хотите тащить церковные книги в больную горницу?

— Да.

— Это может быть истолковано как давление на новую веру.

— Пусть истолкуют после того, как принесут.

Я почти услышала в его голосе прежнего Ратибора.

Почти.

Но потом он побледнел, и рука с кольцом дрогнула.

Я подошла ближе.

— Хватит. Вам нельзя сейчас отдавать приказы.

— Можно.

— Нет.

— Я князь.

— Вы больной упрямый человек, который вчера пил яд из сомнительной чаши.

Добрыня отвёл взгляд.

Малуша зажала рот рукой.

Яромира посмотрела на меня так, будто решала, убить сейчас или позже.

Ратибор, к моему удивлению, почти улыбнулся.

Совсем слабо.

— Всё та же.

У меня внутри оборвалось.

Всё та же.

Не Милена.

Не Александра.

Что он имел в виду — я не знала.

И боялась узнать при свидетелях.

Миронег это заметил.

Конечно заметил.

Его взгляд стал тоньше.

— Княже, вам действительно нужен покой. А пятая княгиня слишком горячит вашу кровь.

— Мою кровь уже горячили без неё.

— Тем более.

Ратибор повернул к нему лицо.

— Выйди.

Миронег замолчал.

— Княже?

— Выйди. И не собирай совет без моего слова.

— Бояре уже ждут.

— Пусть стоят. Для верности им полезно.

— Земля…

— Земля не рухнет за час.

— Иногда хватает мгновения.

— Тогда молись, чтобы оно уже прошло.

Миронег поклонился.

Медленно.

Очень правильно.

— Как скажете, княже. Я рад видеть вас в разуме.

— Не сомневаюсь.

Сухорукий повернулся к двери.

У самого порога остановился.

— Пятая княгиня.

Я не ответила.

— Лесные женщины умеют рассказывать красивые сказки. Но помните: если Лада жива, значит, она много лет позволяла вашему князю жить с позором. Иногда выжившие страшнее убийц.

— Это правда, — сказала я.

Он слегка удивился.

— Но убийцы всё равно хуже.

Миронег улыбнулся.

— Посмотрим, что скажет город.

И вышел.

Дверь закрылась.

В комнате стало тише, но не легче.

Ратибор ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом силы резко ушли из него. Он откинулся на подушки, дыхание стало тяжёлым.

Я сразу проверила пульс.

— Всё. Больше никаких разговоров.

— Климент…

— Добрыня пошлёт.

Добрыня кивнул и вышел.

Яромира осталась у окна. Всеслава — у печи. Малуша — у стены. Никто не уходил. Все понимали: то, что сейчас прозвучало, уже невозможно засунуть обратно в тишину.

Ратибор открыл глаза.

— Луша, — сказал он снова.

— Да.

— Я не знал её.

— Теперь знаете имя.

Он сглотнул.

— Мало.

— Да.

Это было мало.

Поздно.

Почти ничего.

Но иногда правда начинается не с кары. С имени.

— Хвоя… ненавидит меня?

Я посмотрела на него.

Можно было солгать. Сказать — нет. Смягчить. Спрятать за «она устала» или «ей больно».

Но мы оба слишком устали от красивой лжи.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Имеет право.

Я молчала.

Эта ночь делала с ним что-то страшное.

И, возможно, нужное.

Он больше не защищался от вины приказами. Не перекладывал её на роды, обряды, угрозы войны. Просто принимал. По капле. Как яд, который надо пережить, если хочешь дожить до правды.

— Ты вернулась, — сказал он вдруг.

— Что?

— Из леса. Вернулась.

— У меня здесь пациент.

— Только поэтому?

Я посмотрела на его лицо. Бледное, измученное,