Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Или тот, кто хочет твоей смерти, написал твоё имя между строк.

— Тогда тем более нужно понять кто.

Он закрыл глаза на миг.

Когда открыл, уже принял решение и ненавидел его.

— Без Малуши.

— Конечно.

— Без лишних слов.

— Постараюсь.

Любомир тихо сказал:

— Это невозможно.

Мы вышли через северную калитку вчетвером.

Добрыня, Любомир, Эйрик и я.

За спиной остался Стужин-град: стены, башни, дым, больной князь, мёртвый Неждан, раненый Тихон, мальчишка Борька и Малуша, которая теперь хранила моё имя лучше любого замка.

Впереди был Чёрный бор.

Он начинался не сразу. Сначала шла старая дорога, заметённая снегом, потом низкие кусты, потом тёмные ели. Небо серело. Рассвет ещё не пришёл, но ночь уже теряла власть. Самое опасное время: когда люди думают, что темнота уходит, а она просто меняет лицо.

Снег хрустел под ногами.

Я старалась дышать ровно, но тело уже было на пределе. После обряда, яда, крови, ледника, конюшен, Ратибора в горячке — каждый шаг отдавался в висках. Повязка на ладони намокла. Не знаю чем: кровью или потом.

Эйрик шёл первым. Без факела. Как будто видел дорогу ногами.

Добрыня держался рядом со мной, всё время чуть впереди, заслоняя от леса собственным плечом.

Любомир шёл сзади.

— Не нравится мне, — сказал он тихо.

— Что именно?

— Всё. Но особенно то, как тихо.

Эйрик поднял руку.

Мы остановились.

Впереди стояла старая сосна.

Я сразу поняла, что это она. Дерево было огромное, искривлённое, с раздвоенным стволом. Одна половина живая, тёмная, другая сухая, белёсая, как кость. У корней лежал камень, похожий на волчью голову.

Пусто.

Ни Хвои. Ни Лады. Ни людей.

Только снег и дерево.

— Опоздали? — прошептала я.

Эйрик покачал головой.

— Нет.

Стрела ударила в дерево рядом с моей головой.

Любомир рванул меня вниз. Добрыня закрыл щитом — откуда он вообще успел его снять, я не поняла. Эйрик исчез в сторону, будто тень оторвалась от снега.

Вторая стрела ударила в щит.

Третья — в землю у сапога Добрыни.

— Назад! — рявкнул он.

Но назад уже было нельзя.

Из-за деревьев вышли люди.

Не дружинники. Не Твердятины псы. Одеты в серое, бурое, зелёное. Лица закрыты платками. У двоих луки. У одного короткое копьё. У женщины впереди — нож в руке.

Она была невысокой.

Тонкой.

В старом мужском кафтане, перетянутом ремнём. Волосы спрятаны под тёмным платом, из-под которого выбивались короткие светлые пряди. Лицо худое, резкое, обветренное. Глаза — светлые и холодные, как река подо льдом.

Она смотрела не на Добрыню.

Не на Эйрика.

На меня.

— Пятая, — сказала она.

Голос был низкий. Хрипловатый. Не тот, каким говорят теремные женщины.

— Хвоя? — спросила я.

Она усмехнулась.

— Ладу спрашивают мёртвые. Живые зовут меня иначе.

Эйрик вышел из-за дерева, держа меч опущенным.

— Ты обещала говорить.

Женщина даже не посмотрела на него.

— Я обещала посмотреть, стоит ли она слов.

Добрыня шагнул вперёд.

— Опусти оружие.

Нож в её руке блеснул.

— Княжьи псы всё ещё умеют лаять.

— Я не за тобой пришёл.

— Все так говорят, когда находят.

Я медленно поднялась. Любомир хотел удержать меня, но я отстранила его руку.

— Я пришла не вернуть тебя в Стужин.

— Не сможешь.

— И не хочу.

Впервые в её лице что-то изменилось.

Недоверие не ушло. Просто стало острее.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на неё.

На женщину, которая была третьей женой Ратибора. На женщину, вместо которой погибла служанка. На женщину, которую все считали изменницей, потому что так было удобно живым.

— Мне нужно знать, кто убивал жён.

Хвоя рассмеялась.

Коротко. Без радости.

— Всех?

— Да.

— Смелая.

— Уставшая.

Она перестала смеяться.

Несколько секунд мы молчали.

Лес вокруг стоял неподвижно. Люди с луками не опускали оружия. Добрыня дышал тяжело, готовый броситься в любую сторону. Эйрик смотрел на Хвою так, будто видел призрак, который однажды сам выпустил из могилы.

— Ты думаешь, правда спасёт? — спросила она.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ложь уже убивает.

Хвоя чуть наклонила голову.

— Значит, ты ещё не совсем княжья.

— Я вообще не совсем здешняя.

Слова вырвались опасно.

Но Хвоя не удивилась.

Только посмотрела пристальнее.

— Вижу.

Добрыня напрягся.

Я заставила себя не обернуться.

— Ты знала Рогнеду, — сказала я. — Знала, что она была беременна.

Нож в руке Хвои дрогнул.

Вот теперь я попала в больное место.

— Кто сказал?

— Следы.

— Следы много говорят тем, кто хочет умереть.

— А ты сбежала, потому что поняла: после неё придут за тобой.

Она шагнула ближе.

— Я сбежала, потому что жить захотела.

— И потому что вместо тебя умерла другая.

Тишина стала такой резкой, что даже ветер исчез.

Один из лесных поднял лук выше.

Эйрик тихо сказал:

— Не надо.

Хвоя смотрела на меня.

В её глазах впервые появился не лёд.

Огонь.

— Ты ничего не знаешь, пятая.

— Тогда расскажи.

— Чтобы ты вернулась к князю и положила мою жизнь ему на стол?

— Он не знает, что ты жива.

— Лжёшь.

— Нет.

Она внимательно изучала моё лицо.

— Ратибор считал тебя беглой, — сказала я. — Предательницей. Но живой. Не мёртвой.

— Как мило. Значит, оставил мне жизнь в своих мыслях.

— Он молчал.

— Он всегда молчит.

В этих словах было столько старой злости, что я не стала спорить.

Хвоя отвернулась к сосне.

— Рогнеда пришла ко мне за день до смерти. Смеялась. Говорила, что все в доме слепые, а она носит под сердцем волчонка. Хотела сказать князю наутро. Не сказала.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?

— Потому что утром её нашли в воде.

Добрыня тихо выругался.

Хвоя повернулась обратно.

— После Рогнеды я начала слушать. Настоящая безродная женщина слушает лучше любой стены. Я услышала про травы. Про чаши. Про мальчика, которого можно будет назвать вместо нерождённого сына. Про то, что жёны Ратибора слишком часто становятся опасными, когда могут дать ему кровь.

Неждан.

Ясна.

Наследование.

Всё сходилось.

— Кто говорил? — спросила я.

Хвоя посмотрела мне в глаза.

— Огнеслава потом узнала имя. Я — только руку.

Я уже знала, что она скажет.

Но всё равно стало холодно.

— Какую руку?

Хвоя сжала нож