Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

бы упал с лавки, если бы я не удержала его обеими руками.

— Лежать.

— Дверь…

— Поздно.

Слово вырвалось прежде, чем я успела понять, насколько оно жестоко.

Ратибор замер.

Даже в горячке услышал.

Глаза его медленно сфокусировались на мне.

Не до конца. Но достаточно.

— Ты… — выдохнул он.

Я думала, он снова скажет «Милена».

Он сказал:

— Александра.

Малуша закрыла рот ладонью.

Я ощутила, как внутри всё провалилось.

— Не произносите это.

Он смотрел на меня так, будто видел сквозь жар, боль, яд и чужое лицо.

— Это… твоё.

Я не знала, что страшнее: что он сказал это или что в его голосе не было обвинения.

Только усталое узнавание.

— Нет, — сказала я. — Моё имя Милена.

— Лжёшь плохо.

Я почти рассмеялась.

Глупо. Нервно. На грани.

— Вы при смерти, княже, а всё ещё спорите о качестве моей лжи.

— Не при смерти.

— Пациенты часто ошибаются.

— Князья — редко.

— Сейчас вы не князь.

Он закрыл глаза. На лице мелькнула тень боли.

— Тогда кто?

Вопрос был тихим.

Слишком тихим.

Я не ответила сразу.

В этом была вся суть: если снять с него князя, меч, гривну, власть, страх, гридницу, приказы — кто останется?

Мужчина, который выпил яд за женщину, которой не доверял.

Мужчина, который запер одну жену и теперь слышит её крик в горячке.

Мужчина, который назвал моё настоящее имя, не имея права его знать.

— Человек, которому нельзя сейчас умирать, — сказала я.

Он слабо усмехнулся.

— Приказ?

— Да.

— От тебя?

— От меня.

Он открыл глаза снова.

— Чужая жена… чужое имя… чужой взгляд…

— Замолчите.

— Почему?

— Потому что Малуша слышит.

Малуша тут же пискнула:

— Я не слышу.

Ратибор медленно повернул голову в её сторону. Даже слабый, почти разбитый ядом, он умел смотреть так, что люди вспоминали все свои грехи заранее.

— Не скажешь.

Малуша выпрямилась.

— Не скажу, княже.

— Если скажешь…

— Не надо её пугать, — резко сказала я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Защищаешь.

— Да.

— Своих.

Я вспомнила двор, колодец, разбитую губу Малуши.

«Не трогайте моих».

Теперь это слово вернулось ко мне от него.

— Своих, — подтвердила я.

Он дышал тяжело. Слишком тяжело для разговора. Жар вытягивал из него силы, но вместе с силами, кажется, вытягивал и то, что он годами держал за зубами.

— Я тоже защищал.

— Знаю.

— Плохо.

Я замолчала.

Вот это признание было сильнее любых оправданий.

Он сам сказал.

Плохо.

Не «так было нужно». Не «земля требовала». Не «роды поднялись бы». Не «я князь».

Плохо.

Ратибор зажмурился.

— Добрава знала.

— Что?

— Про дым. Про корень… Не поверил. Думал — страх после родов. Все бабы боятся после крови.

Я наклонилась ближе.

— Кто давал ей корень?

Он попытался ответить, но слова сорвались в хрип.

Я подала воды. Он сделал маленький глоток, закашлялся. Я удержала его, пока дыхание не выровнялось.

— Не надо сейчас, — сказала я, хотя сама хотела трясти его за плечи и требовать имена.

Он едва заметно покачал головой.

— Надо. Пока помню.

— Вы помните. Просто не хотите говорить, когда здоровы.

Его губы дрогнули.

— Злая.

— Наблюдательная.

Малуша вдруг тихо сказала:

— Госпожа, он снова белеет.

Я сразу проверила пульс.

Слабее.

Разговор забирал слишком много. Я ругнулась про себя — современно, коротко и очень искренне.

— Всё. Молчать. Дышать. Жить. В таком порядке.

Ратибор хотел что-то сказать, но я приложила два пальца к его губам.

И только потом поняла, что сделала.

Он тоже понял.

На миг между нами исчезли яд, заговор, мёртвые жёны, имя Александра и весь Волчий дом. Остались мои пальцы у его губ и его взгляд — слишком ясный для больного, слишком тихий для князя.

Я убрала руку.

— Простите.

— Не за что.

Голос был почти неслышным.

Он закрыл глаза.

На этот раз не провалился резко. Просто ушёл в тяжёлый сон.

Я сидела рядом и считала его дыхание.

Раз.

Два. Три.

Малуша осторожно подошла ближе.

— Госпожа.

— Что?

— Он знает.

Я не стала спрашивать, что именно.

— Да.

— Он выдаст?

Я посмотрела на Ратибора.

На его бледное лицо. На шрам у скулы. На тёмные волосы, прилипшие ко лбу. На руку, которая ещё недавно держала чашу, предназначенную мне.

— Не знаю.

И это была правда.

Ратибор мог использовать моё имя как оружие. Мог обвинить. Мог запереть глубже. Мог решить, что настоящая Милена исчезла, а я — чужая тварь, пришедшая в его дом через смерть.

Но в горячке он не позвал стражу.

Не назвал ведьмой.

Не оттолкнул.

Он сказал: «Это твоё».

За дверью послышались шаги.

Добрыня.

Я узнала его по тяжести.

Он вошёл без стука, но остановился сразу за порогом, увидев спящего князя.

— Жив?

— Жив.

— Хорошо.

У него было лицо человека, который принёс плохую весть и не хочет говорить её при больном.

— Конюшни? — спросила я.

Добрыня кивнул.

— Нашли кровь в старом сеннике. Сено перекопано. Доски исцарапаны изнутри. Там держали Неждана.

Малуша тихо ахнула.

Я закрыла глаза.

Значит, мальчик действительно умирал не в леднике.

— Борьку нашли?

— Нет. Зато нашли его пояс у задних ворот.

— Сбежал?

— Или помогли сбежать.

— Тихон?

Добрыня посмотрел внимательно.

— Конюший вернулся с дальних загонов. Говорит, его отправили туда по приказу Твердяты.

— Он видел Неждана?

— Не успел спросить. Тихон ранен.

Я встала так резко, что перед глазами потемнело.

— Где?

— У конюшен. Нож в боку. Жив пока.

Пока.

Опять это слово.

Я посмотрела на Ратибора.

Потом на Малушу.

Потом на Добрыню.

— Мне нужно идти.

— Князь…

— Спит. Пульс слабый, но ровный. Малуша останется. Всеслава пусть придёт. Если начнётся рвота, судороги или дыхание станет редким — зовите меня сразу.

Добрыня хмуро сказал:

— Ты сама еле стоишь.

— Это уже почти моё обычное состояние.

— Не смешно.

— Я не смеюсь.

Малуша схватила меня за рукав.

— А имя?

Я поняла, что она спрашивает не о Тихоне.

Об Александре.

Я посмотрела на спящего Ратибора.

— Пока оно останется здесь.

— А если он проснётся?

— Тогда узнаем, кого он решит спасти первым: князя, дом или женщину с чужим