Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Добрыня ничего не понял. Или сделал вид.

И это было разумно.

Я пошла к двери.

На пороге обернулась.

Ратибор спал. Тяжело, беспокойно, но дышал. Возле его руки на покрывале лежала моя забытая окровавленная ткань. Маленькое пятно красного на тёмной шерсти.

Слишком много крови было связано между нами за эти дни.

Чужой.

И теперь ещё одно имя легло между нами, опаснее всех следов.

Александра.

Если оно выйдет за эту дверь, меня уничтожат быстрее, чем любой яд.

Но если Ратибор сохранит его — это будет уже не приказ.

Это будет выбор.

Глава 27 Конюший не врёт

К конюшням я шла почти бегом.

Добрыня шагал рядом, как каменная стена на ногах. За нами — двое дружинников с факелами. Ночь уже стала серой перед рассветом, но темнота всё ещё держалась за углы двора. В снегу путались следы: сапоги, полозья, капли крови, отпечатки конских копыт.

Слишком много следов.

Когда следов слишком много, их тоже можно использовать как ложь.

Конюшни встретили нас запахом сена, навоза, кожи, дыма и тёплых лошадиных тел. После ледника этот запах показался почти живым. Грубым, тяжёлым, настоящим.

У старой стойловой стены, на расстеленной рогоже, лежал Тихон Конюший.

Я узнала его не сразу. На пристани он казался крепким, сухим мужчиной, который сам похож на старое дерево: молчаливое, упрямое, пережившее много зим. Теперь лицо у него стало серым, губы посинели, а правая рука была прижата к боку. Между пальцами темнела кровь.

Рядом суетился молодой конюший с испуганными глазами.

— Не трогать его, — сказала я сразу.

Парень отдёрнул руки.

— Я только…

— Ты уже «только» достаточно. Воду. Чистую. Ткань. Мёд. Нож — прокалить.

Добрыня рявкнул:

— Слышали?

Люди бросились выполнять.

Я опустилась рядом с Тихоном.

— Слышишь меня?

Он открыл глаза не сразу. Взгляд мутный, но осмысленный. Хорошо. Очень хорошо.

— Княгиня, — выдохнул он. — Коням… не место бабам.

— Согласна. Но люди опять попытались умереть без моего разрешения.

Его губы дрогнули. Почти улыбка.

— Резкая ты.

— Рана тоже.

Я осторожно убрала его руку.

Нож вошёл под рёбра сбоку. Не очень глубоко, если повезло. Если не повезло — мог задеть внутренности. Крови было много, но не фонтаном. Значит, крупный сосуд цел. Пока.

Пока.

Я ненавидела это слово.

— Кто ударил?

Тихон закрыл глаза.

— Не видел.

— Лжёшь.

— Не видел лица.

— А что видел?

Он тяжело вдохнул и тут же скривился.

— Рукав.

— Какой?

— Тёмный. Медная застёжка. Кривой крюк.

Добрыня медленно повернул голову к одному из дружинников.

— Найти Твердяту.

— Уже ищут, воевода.

— Ищите лучше.

Я взяла мокрую ткань, промыла край раны. Тихон стиснул зубы, но не закричал.

— Терпи.

— Всю жизнь этим и занят.

— Сегодня разнообразим. Ещё и выживешь.

Он хрипло рассмеялся и сразу закашлялся.

Плохо.

Я прижала ткань к ране.

— Дыши неглубоко. Не геройствуй.

— Поздно. В княжьем доме все герои после того, как их уже порезали.

Добрыня присел рядом.

— Тихон. Кто держал Неждана в сеннике?

Конюший посмотрел на него.

— Не здесь спрашивай.

— Здесь.

— Стены с ушами.

— Уши отрежем.

Тихон снова попытался усмехнуться, но боль скрутила лицо.

— Мальчишку привезли на малых санях.

Я замерла.

— Когда?

— После обряда. Когда князя в горницу несли, двор весь туда смотрел. А с задней стороны… сани прошли.

— Кто вёз?

— Борька правил. Семён шёл сзади. Ещё двое в плащах.

— Твердятины?

— Один — да. Второго не знаю.

— Неждан был жив?

Тихон молчал.

Я сильнее прижала ткань.

— Был жив?

— Был, — выдохнул он. — Рот завязан. Руки тоже. Дёргался. Не сильно. Маленький ведь.

Молодой конюший у стены перекрестился по-новому, потом сплюнул по-старому. В этом доме даже страх не мог выбрать веру.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

Неждан ещё был жив, когда его везли.

Значит, у него был шанс.

И кто-то этот шанс перерезал.

— Куда его внесли? — спросила я.

— В старый сенник. Там доски пустые внутри. Можно человека спрятать, если надо.

Добрыня сжал кулак.

— Кто велел?

Тихон перевёл взгляд на него.

— Думаешь, мне приказ показали?

— Ты слышал имя?

— Слышал, как Борька сказал: «Кривой велел не шуметь».

Твердята.

Не главный.

Но рука.

Снова рука.

— А потом? — спросила я.

— Потом я пошёл к сеннику. Думал… — Он тяжело сглотнул. — Думал, мальчишку хотя бы развязать. Дверь уже была открыта. Неждана не было. Только кровь на соломе и доски исцарапаны.

— Ты видел, кто вынес тело?

— Нет.

— А кто ударил тебя?

— Когда вышел. Из-за стойла. Один удар. Быстрый. Хотели, чтобы молчал.

— Но не добили.

— Лошадь помешала.

Я подняла голову.

— Какая?

Тихон кивнул в сторону дальнего стойла.

Там стояла вороная кобыла. Умная, нервная, с белым пятном на лбу. Она била копытом, прядала ушами и смотрела на всех так, будто давно решила: люди — самая глупая порода скота.

— Зорька, — сказал Тихон. — Укусила пса за плечо. Он ругнулся. Я упал. Он решил, что хватит.

Добрыня встал и подошёл к кобыле. Посмотрел на пол.

— Кровь.

— Не моя, — сказал Тихон. — На зубах у неё тоже была.

Добрыня повернулся к дружиннику.

— Осмотреть всех людей Твердяты. У кого плечо или рука порвана — ко мне. Если прячется — тащить.

— Есть.

Я наконец промыла рану и увидела: удар скользнул по ребру. Глубоко, но не смертельно, если не загноится. Если у нас будет чистота. Если он не решит завтра ходить. Если его снова не попытаются зарезать.

Слишком много «если».

— Жить будешь, — сказала я.

Тихон посмотрел на меня.

— Не обещай того, что не в твоих руках.

— В моих руках сейчас твой бок. Этого достаточно.

Я обработала рану, заложила мёд, перевязала туго. Он терпел молча, только пот выступил на лбу. Настоящий терпеливый человек. Не тот, кто не чувствует боли, а тот, кто давно понял: крик не всегда помогает.

Когда я закончила, он вдруг схватил меня за запястье.

Силы в руке оказалось больше, чем должно было быть.

— Не уходи к бору одна.

Я застыла.

Добрыня тоже услышал.

— К какому бору? — спросил воевода.

Тихон смотрел только на