Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

не смотрела на меня.

Но впервые за ночь мы стояли на одной стороне.

Не потому что доверяли друг другу.

Потому что кто-то слишком рано положил красную нить в мёртвую руку ребёнка.

Когда мы вышли из ледника, снег показался почти тёплым после подземного холода. На дворе уже собирались люди. Шёпот бегал от стены к стене.

— Мальчика убили…

— Красная нить…

— Пятая была там…

— Князь не очнулся…

Слух уже жил.

И я понимала: даже если докажу подброс, даже если найду место убийства, даже если поймаю того, кто резал, часть людей всё равно запомнит только первое.

Пятая жена.

Синий огонь. Красная нить. Мёртвый мальчик.

Добрыня подошёл ко мне.

— Иди к князю.

— А конюшни?

— Я пошлю за тобой, если найдём.

— Нет. Я должна видеть.

— Ты должна держать Ратибора живым. Остальное пока сделаем мы.

Мне не понравилось это «мы».

Но он был прав.

Снова.

Я пошла обратно к княжьей горнице. У двери стояла Малуша. Бледная, испуганная, но живая.

— Как он? — спросила я.

— Дышит. Жар сильный. Звал Ясну. Потом… вас.

Я остановилась.

— Меня?

Малуша кивнула.

— Не Милену.

Пауза.

— Александру.

Холод прошёл по спине медленнее, чем в леднике.

Я молчала.

Малуша смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Госпожа… это ведь ваше другое имя?

За дверью застонал Ратибор.

А во дворе, где люди шептались о ведьме и красной нити, стало ясно: теперь тайна была уже не только в мёртвых жёнах.

Теперь князь в горячке назвал имя, которого в этом мире не должен был знать никто.

Глава 26 Чужое имя

Малуша смотрела на меня так, будто я сама стала тем самым синим огнём.

— Госпожа… — прошептала она. — Он правда сказал?

Я не сразу ответила.

За дверью княжьей горницы шумел двор. Люди ходили, спорили, несли факелы, передавали чужие слова дальше, чем следовало. Где-то там лежал мёртвый Неждан. Где-то там Миронег Сухорукий уже, наверное, превращал мальчика в удобное доказательство. Где-то Твердята искал, кого бы запугать раньше рассвета.

А здесь, за толстой дверью, Ратибор в горячке назвал имя, которого в этом мире не должно было быть.

Александра.

Моё настоящее имя.

Не Милена.

Не пятая. Не княгиня. Не Черноречская кровь.

Александра.

— Ты никому этого не скажешь, — произнесла я тихо.

Малуша побледнела ещё сильнее.

— Я не скажу.

— Никому.

— Госпожа, я же…

— Даже если будут спрашивать. Даже если скажут, что князь бредил. Даже если Ждан, Велемудр, Яромира или сам Ратибор…

Я осеклась.

Сам Ратибор.

Если он очнётся и вспомнит, что произнёс, что я отвечу?

Малуша кивнула быстро-быстро, как испуганный ребёнок.

— Не скажу. Пусть язык отсохнет.

— Не надо так.

— У нас так надёжнее.

Она попыталась улыбнуться, но разбитая губа не позволила. Лицо её скривилось от боли.

Я взяла со стола чистую ткань, смочила водой и протянула ей.

— Приложи.

— Вы о себе думайте.

— Я думаю.

— Нет, — сказала Малуша неожиданно твёрдо. — Вы о князе думаете. О Неждане. О Ладе. О мёртвых жёнах. Обо всех, кто уже умер или ещё собирается. А о себе — нет.

Я посмотрела на неё.

В девичьих глазах стояли слёзы, но голос уже не дрожал.

— Если это имя услышат, вас не просто ведьмой назовут. Скажут, что вы чужая. Что настоящую госпожу Милену съели, вытеснили, прокляли. Что вы не человек.

Она говорила то, что я сама боялась сформулировать.

И оттого каждое слово казалось холоднее.

— Может, они будут не так уж далеки от правды, — сказала я.

Малуша отступила на шаг.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что я не хочу бояться вас тоже.

Эти слова ударили неожиданно больно.

Я хотела сказать, что я не чудовище. Что я такая же запутавшаяся, испуганная, живая. Что я не выбирала это тело. Не выбирала этот брак. Не выбирала проснуться под чужим именем среди людей, которые ждут моей смерти.

Но всё это звучало бы как оправдание.

А Малуша и так знала достаточно, чтобы ей было страшно.

На лавке застонал Ратибор.

Мы обе обернулись.

Он лежал неподвижно, но лицо его изменилось. Жар усилился. Кожа стала влажной, дыхание — тяжёлым и частым. Губы шевельнулись, будто он с кем-то спорил во сне.

Я подошла, положила пальцы на его шею.

Пульс быстрый.

— Воды, — сказала я.

Малуша сразу подала ковш.

Я смочила губы Ратибора. Он попытался отвернуться, как упрямый больной, которому неприятна сама мысль, что ему помогают.

— Даже без сознания спорите, — пробормотала я.

Его веки дрогнули.

— Дверь… — хрипло выдохнул он.

Я наклонилась.

— Что?

— Не открывай…

Малуша застыла у стола.

Я осторожно коснулась его плеча.

— Ратибор.

Он вздрогнул, будто имя вытащило его из другого места, но не сюда — в ещё более страшное.

— Не открывай дверь, — сказал он яснее. — Жди… Я сказал ждать…

Голос изменился. Стал не княжеским. Не властным.

Молодым.

Испуганным.

Я поняла, что сейчас он не здесь. Не в своей горнице после отравления. Он где-то в прошлом. Там, где дверь была закрыта, а за ней кто-то ещё дышал.

Огнеслава?

Я сжала край лавки.

— Кому вы сказали ждать?

Он задышал чаще.

— Она кричала… потом перестала.

Малуша тихо всхлипнула.

Я не отвела взгляда.

— Кто кричал?

— Огонь… дым… не ломать. Мать сказала — не ломать. Ловушка. Если откроем — роды…

Слова рвались, путались, но смысл пробивался сквозь жар.

Комната без двери.

Огнеслава.

Запертая жена.

Ратибор не открыл сразу.

Не потому что не слышал.

Потому что ждал.

Потому что кто-то сказал ждать.

Потому что в княжьем доме даже дверь умирающей женщины могла стать политической ловушкой.

Меня замутило.

Не от крови, не от яда, не от ледника.

От мысли, как долго могла длиться эта пауза.

Сколько ударов в дверь.

Сколько криков. Сколько приказов «ждать». Сколько времени нужно, чтобы живая женщина стала мёртвой ошибкой.

Ратибор резко открыл глаза.

На миг я решила, что он очнулся.

Но взгляд был мутным, неузнающим.

— Огнеслава, — прошептал он. — Не молчи.

Я не шевельнулась.

Впервые он сам произнёс её имя.

Не как запрет.

Не как мёртвую княгиню. Как женщину, которую не успел спасти.

Он попытался подняться. Слишком резко. Тело не выдержало, его качнуло, и он