Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Я шагнула к ней.

— Ты видела?

Она смотрела на пол.

— Видела не всё.

— Но достаточно.

— Достаточно, чтобы жить с этим хуже, чем умереть.

Миронег мягко произнёс:

— Грубая женщина может наговорить что угодно в страхе.

Варка резко подняла голову.

— Я не боюсь тебя.

— Нет?

— Раньше боялась. Когда Рогнеда лежала синяя, а ты сказал, что вода взяла гордую. Когда мне велели забыть царапины на двери. Когда Ладу назвали шлюхой, а я увидела у рва не её ноги. Когда Огнеслава сунула мне бересту и сказала: «Если пятая спросит — не отдавай князю. Отдай той, кто не испугается мёртвых».

Сердце ударило.

Огнеслава ждала пятую.

Не просто любую жену.

Ту, кто не испугается мёртвых.

Миронег впервые посмотрел на Варку по-настоящему.

Без мягкости.

— Ты слишком долго молчала, чтобы теперь стать чистой.

Варка побледнела, но не отступила.

— А я и не чистая. У меня руки в банной копоти и чужом страхе. Только на моих руках нет детского яда.

Радомир резко встал.

— Это уже оскорбление.

— Нет, — сказала я. — Это следующее имя.

Все повернулись ко мне.

Я достала пузырёк Сивки и поставила ближе к Радомиру.

— Старая нянька назвала вас. Сказала, что вы передали волю: Ясна должна уйти к матери, чтобы Волчья кровь освободилась от проклятия.

Радомир побледнел.

Не сильно.

Но достаточно.

— Бред старухи.

— Возможно.

— Наконец вы разумны.

— Поэтому мы проверим.

— Как?

Я посмотрела на Сивку, которая всё ещё стояла под охраной у стены.

— Кто принёс пузырёк? Радомир сам?

Она подняла голову.

Глаза её были красные, испуганные.

— Нет.

Радомир выдохнул.

— Вот видите.

— Кто? — спросила я.

— Женщина.

В зале стало тихо.

Яромира шагнула вперёд.

— Какая?

Сивка дрожала.

— В тёмном плате. Лица не видела. Она сказала — от Радомира Тихого. Сказала… он добрый. Он не даст девочке мучиться.

Радомир развёл руками.

— Любой мог назвать моё имя.

Да.

Именно так.

Каждый след можно было повернуть.

Каждое слово — обесценить.

Но теперь сеть становилась видимой.

Не доказанной полностью, но видимой.

Ратибор вдруг пошатнулся.

Добрыня подхватил его.

— Княже.

— Стою.

— Уже нет.

Я подошла, хотела проверить пульс, но он поймал мой взгляд.

— Баня, — сказал он.

— Вам нельзя.

— Мне — нет. Тебе — надо.

Я молчала.

Он держался из последних сил, но говорил ясно.

— Возьми Варку. Добрыню. Климента — к лекарю, но не к Ждану. Яромира останется с Ясной.

Яромира резко кивнула.

Не спорила.

Миронег сказал:

— Княже, совет не окончен.

Ратибор медленно повернулся к нему.

— Для тебя — да.

— Земля ждёт решения.

— Земля подождёт, пока мы найдём черновик Огнеславы.

— А если там только новая ложь?

— Тогда посмотрим, чья рука её написала.

Миронег замолчал.

Ратибор отпустил Добрынину руку и сделал шаг ко мне.

Это было безумие. Он почти падал. Но всё равно подошёл.

Тихо, так, чтобы слышала только я, сказал:

— Ты права.

Я не ответила.

Не могла.

Он смотрел мне в глаза.

— Я мог открыть.

Вот оно.

Не перед залом.

Не перед матерью.

Передо мной.

Самая простая фраза.

Самая страшная.

Я почувствовала, как внутри что-то рвётся.

— Да, — сказала я так же тихо. — Могли.

Он принял это.

Даже не моргнул.

— Не прощай сейчас.

— Я и не собиралась.

На миг в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на больную улыбку.

— Злая.

— Наблюдательная.

— Живи.

— Вы тоже попробуйте.

Добрыня снова подхватил его, потому что Ратибор больше не удержался. На этот раз князь не сопротивлялся.

Его посадили в кресло у высокого стола.

Но он не закрыл глаза.

Смотрел, как я забираю со стола печать, пузырёк и кольцо Луши.

Кольцо он отдал не сразу.

Пальцы разжались с трудом.

— Вернёшь, — сказал он.

— Кольцо?

— Имя.

Я кивнула.

— Верну.

Варка уже стояла у двери. Лицо у неё было каменное.

— Ну что, княгиня, — хрипло сказала она. — Пойдём вытаскивать из печи то, что я много лет боялась сжечь?

Я посмотрела на Миронега.

Он стоял спокойно.

Но теперь в этой спокойности появилась трещина.

Маленькая.

Тонкая.

Как щель под закрытой дверью.

— Пойдём, — сказала я.

И мы вышли из гридницы.

За спиной остались князь, который признал вину, и боярин, который понял: мёртвые жёны начали говорить уже не шёпотом.

Следующая дверь вела в баню.

Глава 36 Под камнем у печи

Баня стояла в стороне от главного двора.

Низкая, тёмная, с почерневшими брёвнами и маленьким окном под самой крышей. Днём она казалась обычной: место пара, веников, женского шёпота и горячей воды. Ночью — я уже знала — такие места становятся другими. В них остаётся всё, что смывали с кожи.

Кровь.

Варка шла впереди.

Не оглядывалась. Не говорила. Только её спина под грубой шалью была такая жёсткая, будто она несла на себе не годы, а каменную плиту.

Добрыня держался рядом со мной. После гридницы он почти не отпускал меч. Любомир шёл чуть позади, с факелом. Климента увели под охрану к Варкиной помощнице — не к Ждану. Ратибор остался в гриднице, бледный, упрямый, живой.

Я старалась не думать о нём.

Не получалось.

«Я мог открыть».

Эта фраза шла за мной по снегу.

Иногда правда бывает хуже лжи, потому что её уже нельзя ненавидеть со спокойной душой.

Варка толкнула дверь бани плечом.

— Заходите. Только языками по стенам не водите. Здесь и без того слишком много услышано.

Внутри пахло старым паром, золой, берёзовыми вениками и влажным деревом. Печь была холодная. В углу стояли кадки. На лавках лежали сложенные простыни. Над потолком висела тишина, тяжёлая, как мокрая ткань.

Я вошла и сразу почувствовала: это место помнит.

Не мистически.

Практически.

На внутренней стороне двери всё ещё были царапины. Старые, потемневшие, почти сглаженные руками и временем. Но они были. Я видела их раньше. Теперь, после всех смертей, они казались не следами борьбы, а словами.

Варка заметила мой взгляд.

— Она царапала не сразу.

Я повернулась к ней.

— Рогнеда?

Варка кивнула.

— Сначала ругалась. Так, что вода в кадках дрожала. Потом дверь. Потом… уже дерево.

Добрыня мрачно спросил:

— Кто был с ней?