Мне уже не больно - Лили Рокс

Моя заботливая старшая сестренка

Лана села рядом, я слышала ее дыхание. Она не говорила ни слова, просто была рядом. Я пыталась не думать о боли, но постепенно ее присутствие притуплялось, и я начала проваливаться в беспокойный сон. Каждый раз, просыпаясь, я видела ее силуэт рядом, но, не в силах бороться с усталостью, снова закрывала глаза.

Жарило и душило, как в печке. Воздух будто застревал в горле, а губы пересохли настолько, что при каждом выдохе они трескались. Дышать было трудно, как если бы вокруг меня вдруг не осталось кислорода. Если бы не прохладные нежные мамины руки, которые я чувствовала на лбу, все было бы невыносимо. Она аккуратно отводила пряди с моего лица, ласково гладила по голове, словно стараясь снять тяжесть с мыслей. Шептала что-то едва слышное, успокаивающее, а ее губы, чуть касаясь моих волос, казались такими легкими и оберегающими. Она будто забирала с собой весь жар и боль.

— Мама! Мама! — позвала я, прижавшись к ней всем телом, как когда-то в детстве, надеясь ощутить ту же безусловную защиту и любовь. Хотелось снова зарыться лицом в ее грудь, почувствовать ее тепло. Но почему-то мама чертыхалась и осторожно пыталась отстраниться.

С трудом я разлепила веки, пытаясь понять, почему она так странно себя ведет. Туман, окутывавший ее образ, постепенно рассеивался, и передо мной уже проступало другое лицо — не мамино. Обеспокоенные глаза Ланы смотрели на меня, а ее губы пытались слабо улыбнуться, словно пытаясь сказать: «Ты в безопасности, все хорошо».

— Лана! — прошептала я радостно, узнав ее, но не отпустила, продолжила жаться к ней, словно это было спасение. Моя милая, добрая сестренка, Лана! Провела пальцами по ее щеке. Мягкая. Я смотрела на нее, и на мгновение она стала похожа на маму — такая же красивая, спокойная. Ее бы нарисовать, мелькнула мысль.

— Не оставляй меня, — прошептала я, уткнувшись носом в ее руку. — Пожалуйста.

Но Лана напряглась, замерла, как каменное изваяние. Обида подкатила к горлу, всхлипнула и отвернулась, не желая показывать свои слезы. И вдруг ее ладонь осторожно коснулась моей щеки, и я замерла от неожиданности. Холодная рука легко скользнула по моему виску, погладила по скуле, и это прикосновение было таким же, каким когда-то утешала меня мама.

Я расслабилась, чувствуя, как тепло заполняет грудь. Попыталась уснуть, но внезапный приступ кашля снова разорвал этот момент, заставляя меня содрогаться от боли. Я приподнялась, желая удержать это ощущение близости с Ланой. После смерти бабушки мне казалось, что никогда не почувствую ничего подобного, что никто не сможет стать для меня таким же родным, как она.

— Лучше спи, милая, — шепнула Лана, обняв меня крепче, устроившись поудобнее рядом.

— Только не уходи… — прошептала я, почти плача от страха потерять это чувство.

— Я побуду с тобой, не переживай. Я не уйду, — тихо ответила она, и от этих слов на душе стало чуть легче.

Проснулась от того, что кто-то осторожно трогал меня за кисть. У кровати сидел Лазарев. Лицо его было встревоженным, и в его взгляде читалась смесь заботы и раздражения. Рядом стоял сухонький старичок с острым взглядом, с фонендоскопом поверх голубой рубашки. Лазарев, увидев, что я открыла глаза, встал и уступил место врачу, отошел к изножью кровати, внимательно наблюдая за каждым движением старика.

— Давай, моя хорошая, измерим температуру, — добродушно сказал врач, протягивая мне ртутный термометр.

Он помог мне аккуратно приподнять футболку и правильно установить градусник. Через несколько минут посмотрел на тонкую серебристую полоску, покачал головой и цокнул языком.

— Подозреваю пневмонию. Но окончательно подтвердить диагноз может только рентген. Желательно лечение в стационаре, под постоянным наблюдением. Что я могу? Приезжать два раза в день — это не дело, совсем не дело, — продолжал он, слегка ворча, осматривая меня. — Назначу хороший курс антибиотиков. Как только температура спадет, начнем ингаляции. Температуру сбиваем, пьем теплую воду, мелкими глотками. Кровь на анализы возьму сейчас, а мочу подготовите с утра. Если вы так настаиваете на домашнем лечении, будем работать в таком режиме. Но это, конечно, не дело.

Из его бормотания я поняла одно — у меня пневмония. В горле снова заклокотало от кашля, и я судорожно схватилась за одеяло, чтобы не содрогаться. Лазарев болезненно сдвинул брови каждый раз, когда я кашляла, словно чувствовал этот дискомфорт вместе со мной. Диагноз явно расстроил его.

— Все будет хорошо, вылечим, это не страшно, — успокаивал Лазарев, хотя я чувствовала, что он больше пытался убедить в этом себя. — Эх, Лана не уследила за тобой. Бестолочь. Я с ней еще поговорю.

— Не надо, пожалуйста. Это я виновата, гуляла по холоду каждый день, — поспешно возразила я, чувствуя, как ускользает остаток покоя.

— Вам вообще, юная леди, беречься надо, — вдруг вставил свое мнение доктор, хотя его никто не спрашивал. — Простуды вам категорически нельзя.

— Мне хотелось подарок быстрее опробовать, — попыталась оправдаться, чувствуя себя виноватой за свое рвение к творчеству.

Лазарев усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого:

— Значит, это вообще моя вина. Порадовать тебя хотел, а получилось как всегда. Ладно, надо Наташу вызванивать срочно.

— Только не Наташу! — взмолилась я, сразу представив ее суровый и строгий взгляд. — Не надо ее. И никого другого не надо.

Лазарев посмотрел на меня с тихой улыбкой, словно я была беспомощным котенком:

— Ну что ж с тобой делать, когда смотришь так жалобно? Ладно, попробуем своими силами. Будем с Ланой за тобой приглядывать. Святослав Олегович, не будете против?

— Конечно, буду, — буркнул доктор, собирая свои инструменты. — Но вы же другого ответа ждете. Так что если через два дня температура не спадет, настаиваю на госпитализации и постоянном медицинском контроле.

Доктор ушел, вколов напоследок укол, от которого дернуло так, что чуть не вскрикнула. Лазарев задержался еще ненадолго. Он молча сидел у кровати, словно подбирая слова, которые так и не прозвучали. Только поправил одеяло и тихо вышел, оставив после себя ощущение облегчения. Я выдохнула. Наконец-то осталась одна.

Больше всего мне хотелось остаться наедине со своими мыслями. Пока я была в бреду, я видела во сне что-то такое, что сложно было осознать, но это что-то окутывало меня нежностью и теплом, таким реальным, что казалось — стоит протянуть руку, и можно коснуться. Во сне была мама. Папы не было, только мама, бабушка, я… и Лана. Там, за пределами реального мира, она была моей старшей сестрой. Я словно провела