Мне уже не больно - Лили Рокс

там целую жизнь. Помнила множество моментов, проведенных вместе с Ланой. Как она защищала меня, как мы гуляли, ходили на речку… Даже был момент, когда мы весело играли в снегу и смеялись, а мама наблюдала за нами с мягкой улыбкой у калитки…

Во сне я чувствовала странное удивление. Как же так, что я помню жизнь, где Ланы не было рядом? Я спросила ее об этом во сне, а она засмеялась и ответила: «Тебе это приснилось». Этот смех был настолько живым, настолько теплым, что я во сне почувствовала абсолютную уверенность — Лана всегда была рядом. Мы всегда были сестрами, иначе и быть не может.

Когда я проснулась, все внутри перевернулось. Моя голова никак не могла прийти в себя. Я видела другую жизнь, где нынешняя казалась всего лишь сном. Но странное дело — та жизнь мне нравилась больше. Я хотела туда. Хотела вернуться к той снежной игре с Ланой, к улыбке мамы. Но как туда попасть? Нет никакой двери, через которую можно было бы уйти навсегда в тот мир.

Теперь, проснувшись, ощущение не исчезло. Я все еще чувствовала эту невероятную связь с Ланой, как будто она на самом деле была частью моей семьи. Может, мы всегда были сестрами, просто не знали об этом? Или, возможно, в прошлой жизни мы были близки?

Содержание сна было весьма странным, но при воспоминании о нем тепло волной разливалось по телу. и мне хотелось уснуть, чтобы снова оказаться там. А вдруг у меня получится еще продлить эту дивную сказку?

Может, рассказать Лане об этом сне? Хотя нет. если расскажу, она меня засмеет.

Лана пришла ближе к вечеру, заглянула спросить, все ли у меня в порядке, не нужно ли чего. Я попросила ее посидеть немного со мной, потому что мне было скучно и тоскливо. Она присела на край кровати, привычным жестом проверила температуру, мягко прикоснувшись губами ко лбу. Этот жест всегда казался таким невинным и заботливым, но в этот раз меня обдало жаром, не столько от температуры, сколько от тех образов, что пронеслись в голове. Она делала все точно также, как делала моя мама. У меня прямо возникло дежавю. А еще я подумала…

А вдруг эта другая жизнь, из моего сна, реальна? Может, в каком-то параллельном измерении мы с Ланой действительно сестры? Может, все это — не просто случайность, и нас столкнула судьба, потому что в этой жизни мы просто не могли пройти мимо друг друга? Невозможно… но почему тогда все это кажется таким настоящим? Как так получилось, что мы встретились в этом доме? Эти мысли не давали покоя.

— Вчера мне снилось всякое, — начала я неуверенно, не зная, как правильно сформулировать вопрос.

Лана слегка улыбнулась, ее глаза блеснули каким-то теплым светом.

— Да, ты бредила, — мягко сказала она. — Маму звала.

— А больше ничего странного не было? — нерешительно спросила я, все еще тревожась о сне.

Лана на секунду замерла, потом внимательно посмотрела на меня, будто пытаясь что-то понять.

— Странного? — она сделала длинную паузу, немного задумавшись. — Нет, Дашенька, ничего странного не было.

Его тишина была тяжелее слов

Зима будто специально решила затянуться, словно проверяя, сколько еще я смогу выдержать в этом заточении. Болезнь ослабила меня так, что большую часть времени я проводила в постели, окруженная тишиной, которую изредка нарушали только звуки снаружи — скрип снега под ногами кого-то из редких прохожих или монотонные шаги по коридору.

Дважды в день ко мне приходил старичок-доктор, серый и безэмоциональный, как и все вокруг. Его холодные руки вызывали у меня легкую дрожь, а игла шприца всегда ощущалась как маленькое напоминание о том, что я все еще жива. Инъекции, анализы, выслушивание легких — это был его ритуал, и он выполнял его с такой скрупулезной точностью, что мне становилось почти страшно. Как будто я была всего лишь механизмом, который он должен поддерживать в рабочем состоянии.

Лана была единственной, кто нарушал эту холодную рутину. Она приходила с обедом и инъекциями, будто исполняя свою обязанность, но в ее движениях было нечто человеческое, чего я не могла найти ни в докторе, ни в Лазареве. Ее сосредоточенный взгляд, когда она отсчитывала капли лекарства в небулайзер, был странно успокаивающим. Как будто, пока она здесь, ничего страшного не может произойти. Она следила, чтобы я правильно дышала, ее руки аккуратно касались моего лица, поправляя маску. И в эти моменты я чувствовала себя не такой одинокой, как обычно. Лана молчала, но ее молчание не было тяжелым, оно не давило на меня, как все остальное.

Лазарев же… Он работал допоздна, и я слышала, как он возвращался домой, хотя старался не шуметь. Но каждый раз, как только он переступал порог, я напрягалась, ожидая, что вот-вот дверь в мою комнату приоткроется. И каждый раз она открывалась — плавно и беззвучно. Он входил, сдвигал стул ближе к кровати и садился напротив, неподвижный, почти статуя. Я чувствовала его присутствие, как холодный ветер, проникающий сквозь закрытое окно. Иногда казалось, что он хочет заговорить, но не находит нужных слов. А я, едва услышав шаги, закрывала глаза и симулировала сон. Я не хотела разговаривать, не хотела встречаться с его взглядом. В такие моменты я чувствовала себя настолько уязвимой, что от одного его слова могла разлететься на осколки.

Лазарев сидел рядом, и его тишина была тяжелее слов.

Доктор больше всего опасался осложнений на сердце, поэтому Лазарев, не желая рисковать, строго запретил мне любые прогулки, чтобы я случайно не простудилась. За все это время я смогла побывать на улице всего дважды — оба раза, когда меня возили на рентген. Первый раз для подтверждения диагноза, второй — чтобы убедиться, что болезнь отступила.

Когда пришел март, звонкая капель постукивала по отливу, зовя на улицу. Снег медленно таял, небо было ослепительно синим, и все вокруг будто нашептывало: "Иди, дыши этим весенним воздухом, почувствуй свободу". Но Лазарев был непреклонен. Его слово было законом, и никакие доводы не могли заставить его изменить свое решение.

Апрель принес с собой зелень, которая расцвела прямо у меня перед глазами. Я могла только наблюдать, как природа оживает за окном, как мир обновляется, пока я оставалась в своем неподвижном мире. По выходным в пейзаже появлялся Лазарев, который выглядел почти комично в своих старых растянутых трениках и подраной тельняшке. Он копался в огороде с лопатой или граблями, иногда на корточках полол