Мне уже не больно - Лили Рокс

— А ситуация с Олегом… она на грани криминала. — продолжила Лана. — Если Лазарев узнает — выкинет нас обоих на улицу, и хорошо, если не в пакете для мусора. Не смотри так. Забудь про пакет. Просто делай вид, что ничего не было. Обещаю, мы будем общаться, как раньше. Только… не переходя грани.

Ее слова были как спасательный круг, но я вцепилась в Лану дрожащими пальцами, не желая ее отпускать. Я боялась, что как только она отступит, вновь станет чужой, опять исчезнет за своей холодной маской.

— Прости, Лана, — прошептала я, слезы навернулись на глаза. — Я никому ничего не скажу. Никогда. Клянусь! Я умру за тебя, и никогда не предам!

После того разговора мы снова стали близки. Даже ближе, чем раньше. Теми дивными вечерами, когда Лазарев уезжал куда-то по каким-то делам, наступали наши тихие моменты, полные тепла и спокойствия. Мы садились у камина в зале, укутываясь в плед, и смотрели на огонь.

Когда он потрескивал, бросая мягкий свет на стены, я чувствовала, как все тревоги и заботы исчезают. Мне казалось, что мы с Ланой словно находились в вакууме или в светящемся круге. Этот круг отделял нас от всего остального мира — за его пределами ничего не существовало. В этих вечерах было нечто волшебное, то, что я не могла объяснить, но каждый раз чувствовала.

Я любила представлять, что вокруг нас только этот сияющий круг тепла и уюта, где не было ни прошлого, ни будущего — только мы, здесь и сейчас. И мне этого хватало. А потом я ложилась головой ей на колени, чувствовала ее прикосновения, как она нежно гладила меня по волосам. Эти движения были такими знакомыми, такими родными, как когда-то делала моя мама. Это было мое спасение, мое убежище.

Каждое ее прикосновение приносило спокойствие, которого не могли дать никакие лекарства. Я ощущала, как все напряжение и страхи медленно исчезают, уступая место теплому покою. В ее руках я находила тот мир, которого мне так не хватало.

В эти моменты я ощущала, что наконец-то нахожу покой — настоящий, глубокий, такой, который не могут дать никакие лекарства или уколы. Это была моя тихая гавань, где я могла почувствовать себя в безопасности, вновь ощутить ту связь, которая раньше казалась утраченной.

Эти вечера были для меня настоящим спасением. В ее присутствии я чувствовала, что меня понимают и принимают такой, какая я есть, со всеми моими страхами и ранами.

Лана что-то рассказывала в этот момент, а я слушала ее голос и медленно погружалась в полудрему. Ее голос был успокаивающим фоном, как тихий шепот за окном, пока пламя камина плясало, отражаясь на стенах, будто тени и свет вели свой таинственный танец. Яркие языки огня то затухали, то вспыхивали с новой силой, словно дышали в такт нашему разговору, заливая комнату теплым светом, который растворял границы между нашим уютным миром и холодом, оставшимся за окнами.

Но иногда вместо наших привычных разговоров мы рисовали — прямо руками, без кистей. Это была идея Ланы. Она как-то вычитала в книге или где-то в интернете, что это помогает справиться с психологическими проблемами.

— Знаешь, когда ты рисуешь руками, — рассказывала Лана в один из таких вечеров, когда наши пальцы соскальзывали по холсту, оставляя цветные мазки, — это активирует оба полушария мозга. Правое — творческое, интуитивное, а левое — аналитическое. Такой процесс помогает раскрыть твои эмоции через движение и цвета, даже если ты этого не осознаешь. Это как вырывание всего, что скрыто внутри, наружу, без фильтров и контроля.

Я смотрела на свои руки, покрытые краской, как если бы они сами знали, что делать, не нуждаясь в указаниях. Краска текла, смешивалась, оставляя следы, а я чувствовала, как внутри что-то меняется.

— Ты не просто рисуешь, — продолжала Лана, — ты позволяешь себе выразить то, что словами не получается сказать. Через эти движения твои эмоции становятся видимыми. Это как подсознательная терапия, когда ты начинаешь понимать то, что раньше было скрыто от тебя самой.

Я кивнула, погруженная в процесс. Руки двигаются сами по себе, оставляя на холсте что-то неуловимое, но важное. Это было как освобождение. И я в это время много разговаривала. А Лана внимательно слушала, никогда не перебивала.

Я часто рассказывала ей про мою маму во время таких занятий. Как только наши пальцы касались холста, я начинала говорить.

— Знаешь, — начинала я тихо, — моя мама всегда говорила, что у меня будет светлое будущее. Она верила в меня. Она была моей опорой, — говорила я, улыбаясь своим воспоминаниям. — Она всегда говорила, что я сильная, хотя я никогда так не чувствовала себя после ее ухода…

Я могла часами рассказывать о маме. Лана молча слушала, продолжая рисовать рядом. В такие моменты я чувствовала, что все мои слова, все чувства находят место — не только в разговоре, но и в наших рисунках, будто краска помогала мне разгрузить все, что я носила внутри.

Однажды я решилась рассказать Лане про тот странный сон, который видела в бреду, когда была тяжело больна. Я ожидала ее обычной иронии, привычной для нее насмешки или хотя бы комментария, что это просто игра разума. Но, к моему удивлению, Лана не стала высмеивать мои слова. Она только молча слушала, ее взгляд был внимателен, а уголки губ чуть приподнялись в едва заметной, сдержанной улыбке — не насмешке, а скорее теплой, умиленной улыбке, как если бы она видела во мне что-то родное и трогательное.

Эта улыбка не была знаком высокомерия, скорее она будто давала понять, что все, что я говорю, для нее имеет смысл.

— Как жаль, что ты не знала мою маму. Она бы тебе понравилась, вы с ней похожи, — вздохнула я, глядя на Лану, — Такая же красивая и добрая.

Лана фыркнула, улыбнувшись, но в ее взгляде было что-то смущенное, будто мои слова вызвали у нее противоречивые чувства.

— Добрая? — Лана засмеялась. — Ты меня не знаешь совсем. Я далеко не добрая.

— Еще какая добрая, — настаивала я. — У тебя чистое сердце, ты — настоящая… и я понимаю, почему Олег тебя так сильно любит.

Я осеклась, почувствовав, как затронула запретную тему. С Ланой мы часто говорили о моем прошлом, но ее жизнь оставалась загадкой. Она никогда по-настоящему не делилась своими историями, словно ее прошлое было скрыто за непроницаемой завесой.

Но неожиданно она начала рассказывать.

— Мы с ним познакомились здесь, — Лана посмотрела мне прямо в