Ее безумные звери - Э. П. Бали

Голос полярной акулы оказался глубоким, но тихим, сорванным от долгого молчания:

— Безлунная ночь — ночь для плача. — Затем он повернул голову ко мне: — Я знаю твою кровь.

Я разрыдалась, зажимая рот рукой, и повернулась к матери, положив ладонь ей на колено, словно могла сказать: «Посмотри, кто пришел к тебе. Посмотри, что осталось от нашей семьи».

Эко шагнул ко мне и медленно протянул руку. Дикарь предупреждающе зарычал, но я сама подалась вперед. Эко обхватил мою щеку широкой, холодной и влажной ладонью.

— Мне снилась дочь с такими же голубыми глазами, как у моей Регины, — прошептал он.

Я судорожно вздохнула:

— Ты пытался помочь ей? Ты хоть раз…

Прежде чем убрать руку, он один раз провел большим пальцем по моей щеке.

— Она прогнала меня. Прогнала резкими, ранящими словами. Моя Регина знала. Мы оба знали, что я никогда не смогу жить на суше, и она избавила меня от необходимости делать этот выбор.

Теперь для Эко существовала только моя мать.

Он забрал ее тело у Лайла. Осторожно. Благоговейно. И отнес повыше по склону пляжа, опустившись на колени прямо в песок. Он прижал ее к груди, словно драгоценного новорожденного младенца, и принялся тихонько укачивать, бормоча молитву на странном, древнем языке своего народа. Слезы катились из его закрытых глаз, когда он поцеловал ее темную макушку. А затем его молитва переросла в гимн — торжественный, поминальный, спетый полным агонии, хриплым голосом.

Сердце разрывалось на части. Я смотрела на него какое-то время, а потом и сама опустилась на колени, запустив пальцы в мягкий песок и опустив голову, позволяя этой мелодии просочиться в мои изнывающие от горя кости.

Одно тяжелое движение рядом и три бесшумных, как у хищников, подсказали мне, что Коса, Дикарь, Ксандер и Лайл подошли ближе и сомкнули круг, опустившись на песок вокруг Эко и моей матери.

Я краем сознания уловила тень движения в отравленном потоке ветра, которая подсказала: пятая часть моей души тоже здесь, принесенная сквозь эфир скорбью своей Регины.

Сила гренландской полярной акулы закружилась вокруг двоих истинных вихрем крошечных серебряных частиц.

Грудь моей матери приподнялась в судорожном, прерывистом вдохе. Эко посмотрел на нее, и в этот миг и его песнь, и само время словно остановились. Каждая проклятая волосинка на моем теле встала дыбом, когда мама выдохнула, и последние капли ее золотой магии бесследно растаяли в воздухе.

Эко крепче прижал ее тело к груди, вскинул голову к звездам и издал мощный, полный нечеловеческой скорби рев. Я прижала ладонь к губам, подавляя всхлип, и поползла к ним. Цепляясь пальцами за песок и сдирая колени, я ползла к матери и отцу, которого никогда не знала, пока не оказалась у его ног. Я прильнула к маме, зарывшись лицом в ее волосы, в последний раз вдыхая ее сладкий, успокаивающий запах. Я обняла ее безжизненное тело. Эко опустил свою тяжелую руку мне на плечи, и я разрыдалась. В конце концов, когда время вернуло свой ход, а слезы иссякли, я подняла голову и утерла лицо.

Мы поднялись на ноги без единого слова.

Кто-то — скорее всего, Ксандер, все еще остававшийся в облике дракона, или Лайл — соорудил на песке погребальный костер высотой по бедро. Эко перенес маму и осторожно уложил сверху, красиво скрестив ее руки на груди и укутав в одеяло.

Дикарь, должно быть, нарвал где-то полевых цветов, пока ждал, потому что теперь он шагнул вперед, сглатывая слезы, и вложил ей в ладони небольшой букет. Вернувшись ко мне, он сел у моих ног, прижавшись спиной к моим коленям и согревая их. Лайл тоже подошел с охапкой цветов, положил их рядом с ней и вернулся на свое место за моей спиной — моя вечная, несокрушимая опора. Коса положил с другой стороны красивую маленькую ракушку, которую, видимо, нашел на берегу, и встал чуть поодаль, словно охраняя костер с востока.

Я растерянно огляделась, потому что мне совершенно нечего было ей оставить.

Ксандер, который все это время молча наблюдал за всеми с противоположной стороны, плотно прижав крылья к телу, повернул свою мощную голову и посмотрел на меня.

У меня все-таки оставалась одна вещь, которую я могла ей отдать.

Закрыв глаза, я нащупала силу, что теперь бушевала адским штормом под моей кожей. Дамба, выстроенная исключительно моей волей, сдерживала ее, не давая уничтожить все вокруг. Но сейчас я выпустила наружу лишь крошечную каплю. Не открывая глаз, я вскинула руку и направила ладонь на погребальный костер.

Свет и жар взорвались за сомкнутыми веками. Я распахнула глаза и увидела, как яростное пламя взметнулось прямо в ночное небо.

Я молча взяла Эко за его невероятно огромную ладонь. Он посмотрел на меня, и свет в его глазах потускнел. Я не знаю его. Я никогда его не знала. И все же то первобытное дитя, что живет во мне, узнало его. Пожалуй, теперь он единственный настоящий отец, который у меня есть.

Он сказал, что знает мою кровь, а по прикосновению его ладони я узнала его собственную. Древнюю и печальную. Могучую и бесконечно уставшую. Эко крепко и уверенно сжал мои пальцы в ответ и снова повернулся к своей Регине.

Я обернулась и перехватила взгляд Косы. Он стоял один, далеко справа от меня, и его ледяные глаза превратились в сапфиры, в которых горело нечто худшее, чем просто горечь утраты.

Это был сокрушительный ливень агонии. Смертоносный ураган трагедии.

В нас с Эко и матерью он видел наше собственное неизбежное будущее, выложенное перед нами, словно плиты, которые уходят из-под ног в вечную бездну, стоит лишь сделать шаг.

Глава 54

Коса

Аурелия отводит покрасневшие глаза от моих и снова устремляет взгляд на тело матери, охваченное новым, яростным пламенем.

В животе неприятно покалывает, когда я смотрю, как она держит руку моего наставника, как Дикарь скорбно сидит у ее ног и как Лайл высится за ее спиной, словно стойкий воин.

Я тоже должен стоять там, рядом с ней.

Вместо этого я наблюдаю со стороны, как делал всегда, пока красно-оранжевые языки огня окрашивают ее лицо в цвет яркого расплавленного золота.

Одна Регина-Костеплет приняла череду решений, приведших ее сюда, на погребальный костер.

И теперь другая Регина-Костеплет должна решить собственную судьбу.

На моих глазах тело Аурелии начинает дрожать. Но не от горя, не