Цена (не) её отражения - Тория Кардело

class="p1">И всё же что-то в её движениях, в наклоне головы, когда она говорила, напоминало ему о настоящей маме. За три года Агата впитала некоторые её манеры — словно отголоски стёртой реальности всё ещё проникали в эту. Она так же заправляла прядь волос за ухо, когда нервничала. Так же постукивала пальцами по столу, обдумывая что-то. И иногда, в редкие моменты, когда не контролировала себя, вспоминала моменты его детства с настоящей мамой.

— Я приготовила твои любимые, — она аккуратно перевернула блинчик. — С малиновым вареньем.

— Спасибо, Агата, — ответил он холодно. — Но я не голоден.

Она едва заметно вздрогнула, когда он назвал её по имени, а не «мамой». Даже спустя три года она не привыкла к этому.

— Ты должен поесть, — настаивала она. — Ты похудел за последнее время. И у тебя круги под глазами.

Он усмехнулся. Существо, которое не являлось человеком, пыталось заботиться о человеческих нуждах.

— Вам не нужно играть роль заботливой матери, когда мы одни, — нервно заметил Роман. — Здесь нет зрителей.

Агата опустила лопатку. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Но мог ли он действительно верить, что она способна чувствовать боль?

— Я не играю роль, Рома, — сказала она тихо. — За эти годы я… изменилась.

Она выложила блинчик на тарелку, полила его малиновым вареньем. Варенье было странного цвета — слишком яркое, почти неестественное. Как и сами блинчики — идеально круглые, но какие-то… неправильные.

— Я действительно забочусь о тебе, — она поставила тарелку на стол. — По-своему.

По-своему. Вот в чём проблема. Агата пыталась быть матерью, не понимая, что это значит. Она изучила психологию, теории привязанности, когнитивные модели. Она могла идеально имитировать заботу. Но ей не хватало самого главного — человеческой души.

Роман смотрел на неё, внезапно осознавая, что впервые за три года действительно видел её. Не просто воспринимал как злодейку из сказки, не просто как замену своей настоящей матери, а как… существо со своим внутренним миром. Со своими конфликтами.

Агата не всегда была такой. В его первых снах она казалась отстранённой, холодной, манипулирующей. Она предложила ему сделку без колебаний, зная, что это уничтожит другого человека.

Но за эти годы что-то изменилось. Она стала… более человечной? Более уязвимой? Он видел это в мелочах — в том, как она хмурилась, когда читала грустные новости в газете. В том, как улыбалась, слушая музыку. В том, как смотрела на него, когда думала, что он не видит — с каким-то странным, почти тоскливым выражением.

Может быть, она слишком хорошо вжилась в роль? Или этот мир постепенно менял даже существ с Ткани Снов?

— Вы не можете заботиться обо мне, — Роман отодвинул тарелку с блинчиками. — Вы не человек. Вы не способны на настоящие чувства.

Агата отвернулась, бросив лопатку в раковину с неожиданной силой.

— Ты ошибаешься, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я могу чувствовать. Просто… по-другому.

— По-другому? — он не смог сдержать горький смех. — Вы убийца, Агата. Обманщица. Манипуляторша. Вы буквально убиваете людей своими иллюзиями.

Она резко повернулась. В её глазах вспыхнуло что-то тёмное, древнее. На мгновение она вновь стала таинственной незнакомкой из его первых снов — неземным, страшным в своей красоте существом. Но потом выражение её лица изменилось до почти человеческого.

Они смотрели друг на друга через кухонный стол. Демон и мальчик, продавший свою мать. Или что-то более сложное, более запутанное?

— Убийца — интересное определение, — произнесла она наконец, и голос прозвучал как обычно: мягко, обволакивающе. — Но разве смерть — это конец? Или лишь переход из одного состояния в другое, как сказал бы Сократ? Граница между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью не так линейна, как принято думать.

Она говорила, а он видел, как дрогнули её пальцы, как чуть заметно напряглись плечи. Его слова задели её. Действительно задели. Как будто существо из другого мира могло испытывать обиду.

— Фрейд считал, что всё наше существование балансирует между двумя инстинктами — Эросом и Танатосом, — продолжила она, выкладывая на тарелку очередной блин. — Стремлением к жизни и стремлением к смерти. К созиданию и разрушению. Твоя мать…

— Не смейте говорить о ней, — процедил Роман. — Вы не имеете права даже произносить слово «мать».

— Хорошо, — кивнула она. — Но взгляни на то, что происходит с человеческой психикой, Роман. Мы все живём двойной жизнью — дневной и ночной. Сознательной и бессознательной. Наши сны — это не иллюзии, а проявления глубинных желаний, страхов, непрожитых возможностей. Ткань Снов лишь… интенсифицирует этот опыт.

— Прекрасная рационализация для того, кто манипулирует людьми и доводит их до самоубийства, — заметил он с язвительной улыбкой. — Оправдывайте себя сколько угодно психологическими терминами. Это не отменяет того, что вы — паразит, питающийся человеческими эмоциями.

— Тебе это кажется таким однозначным, — она взглянула на его исподлобья. — Черным и белым. Человеческая потребность в моральном абсолюте всегда меня… интриговала. Вы так отчаянно стремитесь классифицировать всё как «хорошее» или «плохое», не понимая, что сама реальность существует в оттенках серого. Юнг называл это «встречей с Тенью» — необходимостью признать тёмные стороны своей психики.

— Избавьте меня от лекций, — Роман резко встал, едва не сбросив со стола тарелку с нетронутым блином. — Вы используете людей как средство для удержания власти в своём мире. Заставляете нас страдать, лишь бы питаться нашими эмоциями. Только не трогайте моих друзей. Вернитесь на Ткань Снов, откуда пришли, и оставьте нас в покое.

Агата посмотрела на него, слегка наклонив голову. Этот жест — такой знакомый, такой материнский — выглядел как кощунственная пародия.

— А разве это не печально? Всегда знать своё место. Всегда оставаться в предписанных границах? — она сделала паузу. — Кроме того, я не могу вернуться. То есть, технически, конечно, могу, но тогда и эта реальность исчезнет. Та, которую мы создали вместе. Потому что… — её голос стал мягче, почти интимнее, — именно ты привёл меня в этот мир, Рома. Ты сделал выбор. И теперь уже ничего нельзя изменить.

В её словах звучало нечто большее, чем просто констатация факта. Это было напоминание, завуалированная угроза. Роман почувствовал, как внутри поднимается волна гнева.

— Ну тогда умрите, — выпалил он, едва осознавая, что говорит. — Как Полина Лунева. Или как пыталась Аля Кострова. Вы ведь знаете их, правда?

Он подчёркнуто обращался к ней на «вы», как к чужому человеку.

Наступила тишина. Такая абсолютная, что, казалось, можно было услышать, как капает вода из крана в ванной двумя комнатами дальше.

Агата не меняла позы. Выражение её лица оставалось почти прежним — лёгкая полуулыбка, внимательный взгляд. Но что-то изменилось.