Цена (не) её отражения - Тория Кардело

Сердце ударилось о ребра. Один раз. Второй. Роман резко встал, оделся механически, как робот, управляемый кем-то невидимым.

«Мама?»

Тишина казалась осязаемой, густой, как кисель. Он вышел из комнаты, ведомый необъяснимым предчувствием.

На кухне кто-то напевал странно знакомую, но в то же время совершенно чужую мелодию. Роман замер в дверном проеме, не решаясь сделать шаг. За столом сидела женщина. Длинные темные волосы, изящные руки, безупречная осанка. Она подняла взгляд — эти глаза определенно не принадлежали его матери. Они были слишком синими, слишком глубокими, будто колодцы без дна.

— Доброе утро, Рома, — от ее бархатистого гипнотического голоса по коже пошли мурашки. — Завтрак почти готов.

«Агата».

Он знал, что это она, хотя внешне она напоминала идеализированную копию его матери. Похожий овал лица, те же жесты, даже родинка на шее на месте. Но в ней ощущалось что-то инородное, как неверная нота в знакомой мелодии.

Роман смотрел на нее в упор и не мог произнести ни слова. Где его мама? Мама с ее шрамами, с ее застенчивой улыбкой, с ее привычкой заправлять волосы за ухо? Мама, которая готовила ему блинчики с малиновым вареньем?

— Почему я все помню? — спросил он без предисловий, но голос прозвучал ровно, несмотря на ураган внутри. — Я должен был забыть.

Она загадочно улыбнулась. Эта улыбка никогда не принадлежала его матери.

— Так ты же сновидец, — произнесла она пугающе будничным тоном, разбивая яйцо на сковороду. — А сновидцы не забывают. Это естественно. Ты разве не знал этого?

— Стоп, что? Какой еще сновидец?

Она подробно рассказала о Ткани Снов, о своей власти над этим местом и о смысле всех сделок. Только сейчас он понял, с кем связался — но было уже поздно.

— Обычные люди, заключившие сделку с Тканью Снов, помнят лишь новую реальность, пока не коснутся предмета-ключа или проводника, — пояснила она. — Но ты особенный, Рома. Ты — сам проводник. — Она слегка наклонила голову, как будто говорила о чем-то незначительном, а не об изменении судьбы. — Но ведь это не имеет значения, правда? Память — весьма эфемерная вещь.

Внутри разлился холод. Значит, он обречен помнить? Помнить, что предал собственную мать? Что обменял ее на… это?

— Что с ней случилось? — прошептал Роман. — Она… умерла?

— Ее никогда не существовало, — ответила Агата спокойно. — По крайней мере, здесь. Реальность переписана. Для всех остальных я всегда была твоей матерью.

Волна тошноты подкатила к горлу. Он вскочил, пробежал мимо Агаты и заперся в ванной. Его выворачивало наизнанку — не столько физически, сколько душевно. Когда приступ прошел, он долго стоял, опираясь о раковину, разглядывая свое отражение в зеркале. Лицо побледнело, черты заострились, но синяки и ссадины исчезли, словно их никогда не было.

Он совершил это. Он стер собственную мать из реальности. Из-за чего? Из-за школьных издевательств? Из-за стыда?

Чувство вины накатывало волнами, такими сильными, что темнело в глазах. Хотелось кричать, но крик застревал в горле. Хотелось плакать, но слезы не шли. Он сполз на пол и сидел там, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперед, пока не услышал осторожный стук в дверь.

— Рома? — в голосе Агаты послышались смутные нотки беспокойства. — Ты в порядке?

— Да, — ответил он, хотя она явно понимала, что это ложь. — Всё нормально…

* * *

В школе всё изменилось, как и обещала Агата. Макс и его компания, в новой реальности забывшие о той стычке, просто избегали его, бросая косые взгляды в коридорах. Одноклассницы пытались заговорить с ним, но он не отвечал. Учителя восхищались его успехами в музыке. Все вокруг завидовали его «крутой маме».

Крутая мама. Агата действительно производила впечатление, когда появлялась в школе на родительском собрании. Стильная, утонченная, с безупречными манерами. Директор школы лебезил перед ней, учителя улыбались, и даже сами ученики глазели на неё, как на кинозвезду.

Но Роман не мог смотреть на неё без острого приступа отвращения к себе. Каждый раз, когда она называла его «сыном», внутри что-то обрывалось.

Он почти не ел. Почти не разговаривал. Погружался в музыку, чтобы не думать. Играл, играл, играл — пока пальцы не немели, пока в глазах не темнело от усталости.

И тогда Агата предложила забрать его боль. Даровать сны, где всё идеально.

Он должен был отказаться. Но усталость накопилась, чувство вины разъедало душу, и он едва заметно кивнул.

В ту ночь он впервые за долгое время спал без кошмаров. Вместо них — волшебный сон, где он выступал на балу в загадочном дворце, наполненном символами и сюрреалистической магией. Где под его музыку кружились призрачные пары, где у него была целая карманная вселенная, и он ощущал себя счастливым, как принц из сказки.

Где он — Ноктюрн.

Когда он проснулся, первой мыслью стало желание вернуться обратно. В тот идеальный мир.

С каждым днём просыпаться становилось всё труднее. Реальность казалась блеклой, бессмысленной пародией на жизнь, в то время как сны приобретали яркость и глубину, недоступные обычному существованию.

А Агата… Тем временем она изучала психологию. Фактически становилась психологом — с практикой, с клиентами, с репутацией. Её собственные методы делали её непревзойденным специалистом. Люди выстраивались в очередь, чтобы попасть к ней на приём.

— Зачем вам это? — спросил он однажды, когда застал её за чтением толстого тома по психоанализу.

— Я хочу понять, — ответила она просто. — Хочу понять вас, людей. Тебя.

Единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, с настоящей матерью, была старая книга сказок. Потрепанный том с выцветшей обложкой хранил тепло её рук и эхо её голоса. Агата никогда не трогала эту книгу, будто понимала, что это священная территория. Иногда по ночам, вернувшись из своих идеальных снов, он доставал её из-под подушки и просто держал, позволяя слезам беззвучно течь по щекам.

«Прости меня, мама. Прости за то, что я сделал».

Видя, что город, в котором он родился и жил с настоящей матерью, усугубляет его состояние, Агата решилась на переезд — в маленький, тихий и уютный Зимнеградск. Здесь она находила клиентов ещё быстрее и фактически становилась местной знаменитостью, использующей уникальные методы. А он… С каждым днём всё сильнее подсаживался на эскапизм, который предлагала Агата.

Сны стали его новой реальностью, а реальность превратилась в тусклый, бессмысленный промежуток между ними.

Но глубоко внутри, в уголке сознания, не затронутом сделкой с потусторонним существом, он знал — никакие идеальные сны не заменят утерянного. И никакая иллюзия не смоет вины.

Он часто задумывался, что стало бы с его настоящей мамой, если бы она получила такие возможности.